Корни и ветви

ренировки под руководством Норена были похожи на попытку построить дом во время урагана. Он не объяснял — он показывал. И чаще всего показывал на собственном примере, как безупречное движение, точное как математическая формула, опрокидывает их грубые атаки. Первым нашёл с ним общий язык, как ни странно, Коул. Это произошло после особенно унизительного занятия, где Норен, используя только поток воздуха от раскрытой ладони, заставлял Джея и Кая сталкиваться друг с другом, а Зейна — терять равновесие на ровном месте. Коул, с его упрямой, непоколебимой силой, просто стоял, как скала, и принимал на себя эти удары. Он не падал. Он отступал на шаг, два, упирался, кряхтел, но стоял. После тренировки, когда все разошлись, Коул застал Норена во внутреннем дворике. Тот не медитировал, а... разгружал тяжеленный мешок с рисом с телеги. Делал он это легко, почти небрежно, но каждая мышца на его спине работала четко и экономично. — Нужна помощь? — хрипло спросил Коул, потирая ушибленное плечо. Норен обернулся, кивнул. — Бери тот мешок. Коул подошёл, обхватил мешок, напрягся. Он был чудовищно тяжелым. — Ты сегодня хорошо держался, — неожиданно сказал Норен, перекидывая свой мешок на плечо одной рукой. — Ты не пытался бороться с ветром. Ты принял его давление и устоял. Это мудрость земли. Сила — не всегда в нападении. Иногда — в умении выстоять. Коул, кряхтя, взвалил мешок. — Да? А мне показалось, я просто упрямый, как осел. — Упрямство и стойкость — родные братья, — заметил Норен, и в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Просто один глупее, а другой мудрее. Иди сюда. Они отнесли мешки на склад. Работа в тишине, без лишних слов, была Коулу по душе. Норен тоже ценил молчаливую эффективность. — Почему ты здесь? — вдруг спросил Коул, вытирая пот со лба. — Ты же сын... того самого. Ты мог бы быть принцем тьмы или ещё чем похуже. А ты тут мешки таскаешь. Норен остановился, его глаза стали острыми. Но он видел в Коуле не любопытство, а искреннее желание понять. — Потому что мешки настоящие. Потому что земля под ногами настоящая. А та сила, что исходит от моего имени... она пустая. Она только берёт, ничего не давая взамен. Мне надоело быть пустым. Коул долго смотрел на него, потом просто кивнул. — Понятно. Завтра снова будешь сбивать нас с ног потоком воздуха? — Обязательно, — ответил Норен. — Но сегодня можешь взять себе дополнительную порцию ужина. Заработал. Это был перелом. Коул, самый приземлённый и прямой, стал мостом. Через него ниндзя увидели в Норене не просто угрюмого полубога, а человека, который тоже устаёт, ценит простые вещи и носит в себе груз тяжелее любых мешков с рисом. Джей начал подшучивать над его вечной серьёзностью, Кай — спрашивать совета по контролю над гневом, Зейн — обсуждать тактику. Норен оттаивал медленно, как весенний лёд, но верно. *** Центром всеобщего внимания, однако, становился Ллойд. Мастер Ву и Норен занимались с ним отдельно, в уединённом саду камней. Ву учил его философии, истории, читал свитки о Зелёном Ниндзя, Избранном. Норен же учил его *чувствовать*. — Представь, что ты не мальчик, а... семя, — говорил Норен, сидя напротив Ллойда. — Глубоко в земле. Ты чувствуешь тяжесть, темноту, покой. А теперь — толчок изнутри. Стремление вверх. К свету. Это не сила разрушения, Ллойд. Это сила роста. Жизни. Однажды вечером, после такой медитации, Ву задержал Норена у пруда с карпами. — Он делает невероятные успехи, — тихо сказал старый мастер. — Быстрее, чем я ожидал. Его связь с энергией... она чиста, как родник. — В этом и есть моя тревога, дядя, — ответил Норен, глядя на отражение луны в воде. — Я помню твои истории о Морро. О мастере Ветра, который стал призраком. Ты боишься повторить ту же ошибку. Слишком много давления, слишком высокие ожидания. Ву вздохнул, и его плечи на мгновение сгорбились под невидимым грузом. — Страх — плохой советчик, но хороший страж. Да, я боюсь. Морро был как сын мне. Его падение... оно началось с гордыни, с жажды признания, которую я, возможно, не сумел вовремя направить. Ллойд несёт в себе кровь тьмы. И кровь надежды. Баланс хрупок. — Я не хотел втягивать его в это, — с внезапной страстью вырвалось у Норена. Он сжал кулаки. — Я хотел, чтобы он был просто мальчишкой. Учился, смеялся, может, даже пару раз подрался за углом из-за конфет. Не в этом... этом вечном круговороте битв. А если вернётся отец? — Голос Норена дрогнул. — Что он сделает, увидев Ллойда на стороне света? Увидев нас вместе? Я не смогу защитить его от всего. — Защитить от всего — значит не дать ему жить, — мягко сказал Ву. — Мы можем дать ему инструменты. И, что важнее, семью. Ошибка с Морро была не в тренировках, а в одиночестве, которое он чувствовал в самой сердцевине. У Ллойда этого не будет. Норен молчал, глядя на звёзды. Шрам над его бровью бледно светился в лунном свете. *** Решение пришло само собой. Ниндзя, подстрекаемые азартом и желанием доказать свой прогресс, предложили устроить показательные спарринги. Ву одобрил. Норен, после недолгого раздумья, согласился быть «живой мишенью» для всех по очереди. Кай показал улучшенный контроль над пламенем, создав огненный круг, который не жёг, а лишь отсекал пространство. Джей продемонстрировал новую молниеносную серию ударов, после которой казалось, что он в трёх местах сразу. Зейн удивил всех, создав из инея на земле точную копию самого себя на несколько секунд, что сбивало с толку. Коул просто вкопался в землю по щиколотку и выдержал сокрушительный комбинированный удар Кая и Джея, не сдвинувшись с места. И вот очередь дошла до Ллойда. Мальчик стоял в центре площадки, напротив Норена. Он выглядел маленьким и очень серьёзным. — Не думай о победе, Ллойд, — сказал Норен, принимая свою обычную, расслабленную стойку. — Думай о движении. Чувствуй энергию вокруг. И внутри. Ллойд кивнул. Он начал с простых приёмов, которым научился у Ву и брата. Норен легко парировал, но не контратаковал, лишь направлял, как делал это всегда. Но что-то было иным. Воздух вокруг Ллойда начал вибрировать. Не сильно, но заметно. Листья на земле пришли в лёгкое дрожание. — Хорошо, — ободряюще сказал Норен. — Продолжай. Ллойд закрыл глаза на секунду. Он вспомнил слова брата о семени, о толчке изнутри. Он не хотел разрушать. Он хотел... расти. Вырваться. Показать всем, что он не просто сын злодея. Что он может быть чем-то большим. Он открыл глаза. В них вспыхнула решимость. С криком, в котором было больше отчаяния, чем гнева, он ринулся вперёд, не для удара кулаком, а выбросив вперёд обе ладони, как бы выталкивая что-то от себя. И это *что-то* материализовалось. Между его ладонями и грудью Норена возник сгусток сияющей, зеленовато-золотой энергии. Он был не больше футбольного мяча, неровный, пульсирующий, но он БЫЛ. Он с шипящим звуком, напоминающим раскалённый металл, погружаемый в воду, рванул вперёд. Норен, который за все их тренировки ни разу не был застигнут врасплох, в этот раз ахнул. Его глаза широко раскрылись. Инстинктивно он совершил движение, которое никто из ниндзя раньше не видел: он не отпрыгнул в сторону, а резко подпрыгнув, завис в воздухе на целых две секунды, оттолкнувшись от невидимого сгустка воздуха под ногами. Энергетический шар пролетел в сантиметре под его ступнями и рассеялся, ударив в тренировочный манекен, который... не разлетелся в щепки, а просто мягко откатился назад, покрытый сеткой искр. Тишина повисла гулкая, абсолютная. Ллойд стоял, тяжело дыша, смотря на свои ладони в ужасе и восторге. Ниндзя замерли с открытыми ртами. Норен мягко опустился на землю. Он подошёл к Ллойду, и на его обычно строгом лице было сложное выражение — шок, гордость, и снова та самая тень страха. Он положил руку на плечо брата. — Молодец, — сказал он тихо, но так, что было слышно всем. — Это было... неожиданно. И очень сильно. Это и есть твоя сила, Ллойд. Сила Зелёного Ниндзя. Все выдохнули. Потом грянул восторженный рёв. Кай и Джей набросились на Ллойда, начали трясти его и хлопать по спине. Коул с одобрительным кивком поднял большой палец. Зейн записывал наблюдения в воображаемый блокнот. Даже мастер Ву смахнул слезу с глаз. Вечером в трапезной царило непринуждённое, победное веселье. Даже обычная похлёбка и лепёшки казались пиром. Джей разливал воображаемые награды. — И оскар за лучший прыжок с отрывом от земли на два метра без видимых средств опоры получает... мастер «Ой, а это что такое?» Норен! — провозгласил он, стуча ложкой по столу. Все засмеялись. Норен, сидевший чуть в стороне, лишь покачал головой, но уголки его губ предательски задрожали, приподнявшись в едва уловимой, но настоящей улыбке. Это было как луч солнца, пробившийся сквозь вековые тучи — коротко, но невероятно ярко. Позже, когда все расходились по своим делам, Коул задержался, помогая Норену мыть посуду у каменной раковины. — Видел твою улыбку, — хмыкнул Коул, передавая ему чистую миску. — Редкое зрелище. Прямо как солнечное затмение. Надо записать в календарь. — Смешно, — сухо отозвался Норен, но беззлобно. — Серьёзно, — Коул стал серьезнее. — Ты сегодня... ну, в общем, хорошо всё прошло. И с Ллойдом. Ты для него как отец, да? — Старший брат, — поправил Норен. — Большая разница. — Всё равно. Тяжело, наверное, одному всё это нести. — Коул помолчал, скрипя щёткой о котелок. — Эй, а у тебя... ну... кроме нас, дяди Ву и Ллойда... есть кто? Подруга какая? Или... девушка? Вопрос повис в воздухе. Норен замер, миска в его руках перестала двигаться. Он смотрел куда-то сквозь стену, в далёкое прошлое. Его лицо стало каменным, но в глазах промелькнула такая глубокая, древняя печаль, что у Коула ёкнуло внутри. — Нет, — наконец тихо ответил Норен. Голос его был плоским, безжизненным. — Нет у меня девушки, Коул. И в этот момент Коул понял. Он понял всё. Не просто одиночество воина. А то, что за этим «нет» скрывается не отказ, а потеря. Что-то, что было давным-давно, в другом месте, в другом времени, и оставило шрам не на лице, а где-то глубже. Шрам, который не заживает. И его вопрос, заданный из простого, дружеского любопытства, вдруг показался ему неуклюжим и грубым. — Прости, — пробормотал Коул. — Не подумал. — Ничего, — Норен снова начал мыть посуду, движения его были четкими и автоматическими. — Это было... очень-очень давно. В другой жизни. Он посмотрел на Коула, и в его взгляде появилась твёрдая решимость, заменившая печаль. — А теперь у меня есть это. Монастырь. Дядя. Брат. Четыре надоедливых, шумных, неумелых, но отважных ученика. Этого... более чем достаточно. Коул кивнул, и больше они не говорили об этом. Но в тот вечер, лёжа на циновке и глядя в потолок, Коул думал не о своих сильных кулаках, а о том, что у самого сильного человека, которого он знал, есть раны, которые не лечатся силой. И это понимание делало его собственную силу — и силу их странной, новой семьи — чем-то более важным, чем просто умение драться.