Шрамы, видимые и нет

Ночь в монастыре Кружитцу была не просто тёмной, она была густой, как чернила, и тихой настолько, что слышно было биение собственного сердца. Именно в этой тишине Норен проснулся. Это был не просто плохой сон. Это был кошмар, вывернутый наизнанку, составленный из обрывков реальных воспоминаний и того, чего он боялся больше всего. Он увидел лицо отца — не Лорда Гармадона, злодея, а того человека, каким он был до тьмы: строгого, холодного, с глазами, в которых уже тогда плескалась бездна. Он почувствовал на своей щеке жар от взрыва, услышал крик матери, увидел, как та самая молния — не природная, а тёмная, фиолетовая — рассекла воздух и оставила на его лице шрам, который жёг и сейчас. А потом этот образ сменился другим: Ллойд, маленький, испуганный, тянущий к нему руки, но Норен не мог до него дотянуться, потому что его собственные руки были скованы чёрным льдом, исходящим из его же собственной груди. Он сел на постели, обхватив голову руками. Дыхание срывалось, сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Одежда на спине была мокрой от холодного пота. Тишина вокруг давила, усугубляя внутренний гул. Он встал и, как тень, скользнул в коридор, а оттуда — на узкий каменный балкон, выходивший на горную пропасть. Ночной ветер, холодный и резкий, ударил в лицо, смывая остатки сна, но не тревоги. Он замер, опершись о парапет, и долго смотрел в бездну, где внизу тускло мерцали огни города. Потом его рука, будто сама собой, потянулась в складку пояса и извлекла оттуда тонкую, самокрученную сигарету и маленькую зажигалку старого образца. Щелчок в тишине прозвучал невероятно громко. Яркая точка огня озарила его лицо на мгновение — напряжённые скулы, тень от длинных ресниц, глубокую складку боли у губ. Он сделал первую затяжку, и дым, едкий и знакомый, на время приглушил ком в горле. Это была плохая привычка, доставшаяся ему из «другой» жизни, от которой он не мог избавиться в моменты крайней слабости. — Не спалось? Голос из темноты заставил его вздрогнуть — редкое проявление несобранности. Из двери на балкон вышел Коул, потирая затекшую шею. Он был в простых штанах и майке, босой. — Коул, — Норен не обернулся. — Ты тоже. — Да что-то желудок ворчал. Думал, воды попить, — соврал Коул, прислоняясь к стене рядом. Он увидел тонкую струйку дыма. — О. А это что? Не думал, что ты… э-э-э… — Курильщик? — Норен закончил за него, и в его голосе прозвучала усталая усмешка. — Бывают срывы. Не афишируй. — Договорились, — Коул кивнул, глядя на профиль Норена, освещённый луной и тлеющей сигаретой. Он казался вырезанным из гранита — сильным, незыблемым, но в то же время невероятно одиноким. — Знаешь, Норен… ты такой, блин… прямой. Настоящий. Мужик-мужиком. Не то что мы, пацаны. Норен хмыкнул, выпуская кольцо дыма, которое ветер мгновенно разорвал. — Это не возраст, Коул. Это груз. — А как… как стать таким? — спросил Коул неожиданно искренне. — Не про груз, а про… ну, эту самую стойкость. Чтобы не париться по пустякам. Чтобы знать, что делаешь. Норен наконец повернул к нему голову. — Пережить несколько настоящих потерь. Посмотреть в глаза тому, что ты боишься больше всего в себе. И каждый день делать выбор — не становиться этим. Это не делает тебя сильнее. Это делает тебя тяжелее. И усталее. Их разговор прервал шорох. На пороге, потирая сонные глаза, стоял Ллойд в огромной, не по размеру пижаме Ву. — Норен? Коул? Что вы тут делаете? Норен движением, быстрым как вспышка, затушил сигарету между пальцами и раскрыл ладонь. Легкий, почти невидимый вихрь сдул пепел и запах прочь с балкона, в пропасть. Всё заняло секунду. — Ничего, брат. Просто воздухом дышим, — сказал Норен, и его голос снова стал ровным, наставническим. — Ты почему не спишь? — Приснилось, что отец вернулся, — тихо сказал Ллойд, подходя ближе. Он посмотрел на Норена. — Ты же его помнишь. Каким он был… до того? Наступила тяжёлая пауза. Коул замер, понимая, что вторгается в святая святых. Норен закрыл глаза на мгновение. — Помню, — его голос стал глухим. — Он был… сильным. Решительным. И очень, очень холодным. Любовь для него была слабостью. А сила — единственным законом. Когда ты подрастёшь, ты многое поймёшь сам. Иногда… лучше не копаться в прошлом. — А мама? — спросил Ллойд, и в его голосе была тоска, которую не могла заглушить никакая хулиганская бравада. — Ты о ней говорил, что помнишь. Она была доброй? На этот раз на лице Норена появилось настоящее, неконтролируемое выражение боли. Оно было таким острым, что Коул невольно отвел взгляд. — Да, — прошептал Норен. — Она была самой доброй. Она смеялась тихо, как колокольчик. И пахла… полынью и тёплым хлебом. Она пыталась его сдержать, эту тьму в нём. Но её свет… его не хватило. — Он резко выпрямился, будто отгоняя образы. — Всё. Спать. Оба. Завтра рано вставать. Его тон не допускал возражений. Ллойд, кивнув, послушно поплёлся обратно. Коул собирался последовать за ним, но задержался. — Про маму… спасибо, что сказал ему. — Он должен знать, что от неё осталось что-то хорошее, — тихо ответил Норен, снова глядя в пропасть. — Иди, Коул. *** Утро началось не с крика петуха, а с тревожного гула сирены, донёсшегося из города. Нападение серпентов было массированным и внезапным. Гипнобраи, фангпайи и веномпори — все племена атаковали одновременно, сея хаос. Ниндзя, ещё не до конца проснувшись, вскочили на свои байки и помчались вниз. Бой был жестоким. Змеи действовали скоординированно, чего раньше не наблюдалось. Кай и Джей отбивали волны фангпайев, Зейн и Коул держали оборону против веномпори, которые пытались окружить их. И в центре всего этого, на площади, Норен сражался с гипнобраями, стараясь не дать им установить контроль над большим количеством людей. Его стиль был красив и смертоносен: он не бегал, а словно парил над землёй, его удары ногами и ладонями порождали сокрушительные воздушные волны, которые опрокидывали врагов десятками. Он был якорем, вокруг которого держалась оборона. И тут всё пошло наперекосяк. Из-за угла, ведомый огромным веномпори, выкатился танк с надписью «Ядовитый Щит». Он выстрелил не снарядом, а огромным шаром зелёной слизи, который, ударившись о землю, распался на сотню скользких, ядовитых змеёнышей. Они устремились к перепуганным горожанам, запертым в кафе. — Норен! — крикнул Кай, отбиваясь от двух фангпайев. Норен увидел. Он рванул туда, создавая воздушным клинком коридор сквозь толпу змей. Он был почти у цели. И в этот момент из репродуктора на столбе, который ещё не сбили, донёсся искажённый, но узнаваемый голос. Запись. Голос его отца. Тот самый, холодный, металлический, полный абсолютной, безраздельной власти. Голос из его кошмаров. Он произносил какую-то древнюю, тёмную мантру. Для Норена это был удар ниже пояса, в самую душу. Он замер как вкопанный. В его висках застучало, а потом в голове что-то *треснуло*. Не физически, а где-то в глубине сознания, будто лопнула плотина, сдерживающая чёрный океан. Он согнулся пополам, схватившись за голову, сдавленно застонав. Перед глазами поплыли круги. Воспоминания хлынули лавиной: не обрывки, а цельные, жуткие сцены. Отец, стоящий над ним после того, как он попытался защитить мать. Фиолетовые молнии, играющие на его пальцах. Чувство леденящего холода, вползающего в сердце. И голос: «Сила — это всё. Любовь — это слабость. Ты мой сын. В тебе моя кровь. Моя ТЬМА». — НОРЕН! — кричал уже Джей, но тому было не до него. Глаза Норена загорелись изнутри. Не золотым светом энергии ниндзя, а глубоким, пугающим тёмно-фиолетовым свечением, точно такое же, как у его отца. По его рукам, от кончиков пальцев к локтям, пробежали чёрные, как смоль, прожилки. Энергия вокруг него исказилась, воздух загудел низко, угрожающе. Он поднял голову. Его лицо исказила гримаса нечеловеческой ярости и боли. Он хотел уничтожить. Разрушить. Сжечь этот голос, это воспоминание, этот город, который напоминал ему обо всём… И тогда он увидел Ллойда. Мальчик стоял в двадцати метрах, прикрывая собой старушку, и смотрел на него не с ужасом, а с ошеломлённым, преданным страданием. «Брат…» — будто прошептали его губы. Этот взгляд стал спасательным кругом. Норен сжал зубы до хруста. Он боролся. Видно было, как он борется. Мышцы на шее натянулись как струны, вены выступили на лбу. Фиолетовый свет в глазах померк, вспыхнул снова, и наконец стал отступать, вытесняемый яростным усилием воли. Чёрные прожилки на руках побледнели и исчезли. — НЕТ! — проревел он, и это был крик не ярости, а отчаяния и победы. Он выпрямился. И впервые за всё время ниндзя увидели его Кружитцу. Оно возникло в воздухе перед ним. Но это было не золотое, сияющее оружие света. Оно было тёмно-стального, почти чёрного цвета, с кроваво-красными вставками по ободу. Оно вращалось медленно, тяжело, издавая низкий, зловещий гул, а не чистый звон. Это было Кружитцу Тьмы. Или, скорее, Кружитцу, выкованное в борьбе с тьмой. Норен взмахнул рукой. Тёмное Кружитцу рванулось вперёд, но не к змеям, а к той самой колонке с репродуктором. Оно рассекло её пополам без единого звука, лишь с лёгким шипящим разрядом. Потом, описав дугу, врезалось в танк «Ядовитый Щит». Не было оглушительного взрыва — танк просто сложился внутрь себя, будто его раздавила невидимая рука, и замер, обездвиженный. Всё стихло. Змеи, увидев это проявление мощи, дрогнули и начали отступать. Норен стоял, тяжело дыша, с потными волосами, прилипшими ко лбу. Его Кружитцу медленно растворилось в воздухе. Он смотрел на свои руки — чистые, но будто осквернённые изнутри. Потом поднял взгляд на Ллойда и очень медленно, очень устало кивнул: «Всё в порядке». *** Возвращение в монастырь было мрачным. Никто не праздновал победу. Все видели. Все чувствовали ту леденящую, чужеродную энергию, которая на секунду вырвалась из Норена. Они шли молча, бросая на него украдкой взгляды. Он же шёл, уставившись перед собой, его лицо было маской отрешённости. В трапезной их ждал Ву. Он не спрашивал о подробностях боя. Он просто смотрел на Норена, и в его старых глазах была бездна понимания и печали. — Норен. Иди сюда, — мягко сказал он. Норен, не говоря ни слова, подошёл. Ву протянул ему грубую глиняную чашку с дымящимся отваром. Запах был горьким, травяным, с нотками полыни и чего-то древнего, забытого. — Выпей. Всё. Норен взял чашку, его пальцы чуть дрожали. Он залпом выпил содержимое, поморщившись от горечи. И… произошло изменение. Не мгновенное, но заметное. Напряжение, сковывавшее его плечи и челюсть, начало таять. Дикий, испуганный блеск в глазах угас, сменившись глубокой, неестественной усталостью, а затем — странным, безмятежным спокойствием. Он медленно выдохнул, и, казалось, с этим выдохом из него вышла вся борьба, вся боль, весь адреналин. Его лицо стало гладким, почти безэмоциональным. Он выглядел так, будто только что проснулся после долгого, глубокого сна, а не после битвы с демонами внутри и снаружи. — Спасибо, дядя, — произнёс он, и его голос был тихим, ровным, лишённым каких-либо интонаций. Он поставил чашку и сел на подушку у стола, сложив руки на коленях. Он просто сидел, глядя в пространство. Это спокойствие было настолько контрастным, настолько полным, что оно пугало больше, чем его недавняя ярость. Кай, Джей, Зейн и Коул переглядывались. Ллойд смотрел на брата с щемящей жалостью и страхом. — Что… что это было? — тихо спросил Джей. — Отвар древних, — так же тихо ответил Ву, убирая чашку. — Он не лечит. Он… усмиряет. Даёт передышку. Тьма, что в крови Норена, — это не метафора. Это реальная сила, унаследованная от отца. Сила Разрушения. Норен не использует её. Он её сдерживает. Все эти годы. Сегодня… голос, воспоминания, угроза Ллойду… плотина дала трещину. Ненадолго. Все смотрели на Норена, который, казалось, их не слышал. Он был здесь, но и не здесь. В этом фармакологическом покое. — И этот отвар… он всегда помогает? — спросил Зейн. — Нет, — честно сказал Ву. — Но сегодня — да. Сегодня ему нужен был покой. А вам всем — понимание. Теперь вы видите, с чем он сражается каждый день. Не только с внешними врагами. И почему он такой… сдержанный. Коул смотрел на Норена, на этого «мужчину-мужчину», которого он так наивно восхищался ночью. Теперь он видел цену этой стойкости. Цену каждодневной битвы с самим собой. И его восхищение сменилось чем-то большим — глубочайшим уважением и желанием как-то, хоть чем-то, помочь нести этот груз. Он подошёл и просто сел рядом с Нореном, плечом к плечу, не говоря ни слова. Просто чтобы тот знал — он не один. Норен, сквозь туман отвара, почувствовал это присутствие. Он не повернул головы, но его дыхание, казалось, стало ещё чуточку ровнее.