Бритва, Бой и Банан-сплит

Утро в монастыре началось с тихого жужжания. Не пчелы, не медитативного гула — а механического, настойчивого жужжания бритвы. В своей спартанской келье, перед маленьким зеркальцем, Норен стоял, глядя на своё отражение. Рука с машинкой замерла у виска. Он видел знакомое лицо: чёрные усы, которые уже стали частью его образа, бородку, придававшую ему вид сурового отшельника. Всё это скрывало шрам, скрывало юность, скрывало того мальчишку, которого когда-то гладил по голове отец. Его пальцы сжались на рукоятке. Внезапное, яростное отвращение ко всему этому, к этому наследию, к этим волосам, которые росли так же, как у *него*, вспыхнуло в груди. Он включил бритву и резко, безжалостно, провёл ей по щеке. Полоска чистой кожи, бледной и молодой, проступила сквозь чёрную щетину. Он продолжал. Сбривал усы, которые Ллойд любил дёргать в шутку, а Джей — чтобы позлить. Сбривал бороду, под которой прятался жёсткий, решительный подбородок. Он сбривал всё, пока на лице не осталось лишь гладкое, почти юношеское, но изрезанное шрамом полотно. Он казался моложе, уязвимее, но и опаснее. Его черты, больше не смягчённые растительностью, стали резче, лезвиеобразнее. Потом он провёл рукой по влажным от воды волосам, откидывая чёлку со лба. И тут его ударило. *Воспоминание нахлынуло не как картинка, а как полный спектр ощущений. Тёплая, большая рука на его голове, шевелящая его чёрные, ещё короткие волосы. Глубокий, спокойный голос, лишённый будущей металлической холодности: «Умница, сынок. Ты справился. Мне повезло с тобой». Запах старой книги и дыма от камина. Чувство абсолютной безопасности, гордости, что он угодил этому высокому, строгому, но справедливому человеку. Отец. Его отец.* Норен резко отдернул руку, будто обжёгся. Его дыхание сбилось. Он сжал раковину, костяшки пальцев побелели. Этого не должно было быть. Он давно замуровал эти воспоминания в бетон. Почему сейчас? Почему, когда он только что попытался стереть все внешние следы? Он выпрямился, скинул рубаху и шагнул под ледяную струю душа, который он сам смастерил из бамбуковых труб и горного ручья. Ледяная вода обрушилась на него, сбивая остатки мыла и пытаясь сбить ту панику и боль, что поднялись из глубин. Он стоял, стиснув зубы, пока тело не онемело от холода, а разум не очистился до ледяной, пустой ясности. *** Тем временем в главном дворе монастыря царило оживление. Кай, сияющий и немного нервный, ввёл за руку девушку. — Ну, встречайте! Это она! Моя сестра, Ния! Ния стояла, оглядываясь с лёгкой, уверенной улыбкой. Она была в практичной, но стильной одежде, её каштановые волосы были собраны в небрежный, но красивый узел. В её карих глазах читался ум, энергия и лёгкая ирония. — Ну, наконец-то я вижу эту легендарную четвёрку во плоти, — сказала она, и её голос был тёплым и звучным. — Тот, кто постоянно что-то ломает, — она кивнула на Коула, который смущённо почесал затылок. — Тот, кто чинит и болтает без остановки, — взгляд на Джея, который замер с глупой улыбкой, впечатав образ карих глаз в память навсегда. — Молчаливый аналитик, — Зейн вежливо склонил голову. — И... где же тот, кто всех их объединяет? Тот самый «мужчина-мужик», о котором Кай талдычил без остановки? В этот момент из двери, ведущей в жилые покои, вышел Норен. Он шёл, вытирая голову и лицо грубым полотенцем. Его чёрные волосы были мокрыми и гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и всё его... необычно гладкое лицо. Без усов, без бороды. Только шрам над бровью и жёсткая линия сжатых губ. Он не сразу заметил новое лицо. Он был погружён в свои мысли, в ледяное спокойствие, добытое под струёй воды. Джей первый его увидел. Он прищурился, подошёл ближе, скрестив руки на груди. — Извините, сэр, — сказал он с преувеличенной вежливостью. — Вы здесь, видимо, по делу? Может, ищете мастера Норена? Он сейчас... ну, где-то тут. Бородатый, суровый, усы такие... классные. Кай присоединился, делая вид, что вглядывается. — Да, точно. Вы, наверное, его родственник? Младший брат? Сводный? Зеркальный дублёр из мира без растительности? Норен медленно опустил полотенце и посмотрел на них. Его тёмные глаза были абсолютно непроницаемы. Он не сказал ни слова. Коул, наблюдавший за этим, ахнул. Он подлетел (для его комплекции это было впечатляюще) и уставился на Норена в упор. — Ииии... что ты наделал? — выдохнул он, обводя рукой вокруг своего собственного лица. — Где всё? Где... твоё лицо? Оно же было... законченным! Тут до Джея и Кая дошло. Их шутливые ухмылки сползли с лиц, сменившись шоком. — Норен?! — хором выдохнули они. — Боже, это и правда ты! — Джей сделал шаг назад. — Ты выглядишь... на десять лет моложе. И... голо. — И как-то опасно, — добавил Кай, уже без шуток. Ния наблюдала за этой сценой, её брови удивлённо поползли вверх. Она смотрела на этого высокого, стройного парня с лицом, будто высеченным из мрамора, и с глазами, в которых стояла целая вечность боли. Это был не просто «мужчина-мужик». Это был... шрам на душе мира, принявший человеческую форму. И её, почему-то, это впечатлило больше, чем всё остальное. Норен лишь кивнул в сторону Нии, коротко, вежливо. — Норен. — Ния, — ответила она, кивая в ответ, не сводя с него глаз. Но Норену было не до светских бесед. Ледяное спокойствие внутри требовало действия. — Ву, — обратился он к мастеру, вышедшему вслед за ним. — Мне нужно уехать. На несколько дней. Разведка. Тот ритуал, о котором мы нашли намёки... мне нужно проверить источник. Ву посмотрел на его гладкое лицо, увидел ту самую ледяную решимость в глазах и просто кивнул. — Будь осторожен, племянник. Норен собрал минимальный набор — несколько клинков, рацию, немного еды — и, не прощаясь, растворился в тени ворот, словно его и не было. *** Его путь лежал в мрачные, заброшенные доки на севере города. Информация, добытая ценой сбритых усов (как он уже мысленно это называл), вела туда. Он двигался как тень, его новое, лишённое помех лицо казалось ещё более безэмоциональной маской. Он выследил прислужников — людей в тёмных балахонах, помешанных на возрождении «Истинного Лорда Гармадона». Он устранил их не с шумом и яростью, а с тихой, смертоносной эффективностью. Воздух становился его союзником: он глушил звуки, усыплял бдительность, а потом сжимался в невидимый клинок. Он забрал свитки, карты, странный артефакт в виде тёмного кристалла. И вот, когда он уже собирался исчезнуть, воздух сгустился и похолодел. — Уже уходишь, сынок? Не поприветствуешь отца? Гармадон вышел из пустоты. На этот раз он смотрел на Норена пристально, изучающе. Его алые глаза скользнули по гладкому лицу сына, и в них мелькнуло что-то — удивление? Разочарование? — Сбрил... — произнёс Гармадон. — Пытаешься стереть следы? Это не работает. Кровь не смоешь бритвой. — Я не собираюсь её смывать, — холодно ответил Норен. Его голос был ровным, без дрожи. — Я собираюсь ей управлять. — Управлять? — Гармадон усмехнулся. — Ты прячешься. Как и всегда. Мой сын не был бы таким. Мой сын был сильным. Прямым. Он не сбежал бы. Это задело. Но не так, как раньше. Норен почувствовал не ярость, а ледяную, чистую решимость. — Твой сын умер, когда мне было шестнадцать, — отрезал Норен. Слова повисли в воздухе, острые и окончательные. — В тот день, когда ты выбрал силу вместо семьи. Когда твоя «тьма» стала для тебя важнее его матери. Мой отец умер тогда. А ты... ты просто призрак, носящий его имя и лицо. Алый свет в глазах Гармадона вспыхнул яростью. Его задело. Задело по-настоящему. — Ты смеешь... — прошипел он. Он атаковал. На этот раз не с жестоким любопытством, а с настоящей злобой. Но и Норен был другим. Не тем избитым юношей в доме. Он не пытался просто выстоять. Он дрался. На равных. Его движения были выверенными, расчётливыми. Он использовал воздух не как щит, а как кнут, как ловушку, как дополнительное лезвие. Он парировал тёмные выпады, уворачивался, контратаковал с жестокой эффективностью. Они сошлись в яростном, почти беззвучном танце смерти среди ржавых контейнеров. Гармадон был сильнее, опытнее. Но Норен был... безжалостнее к себе. И в его атаках не было страха. Было холодное принятие. Они отлетели друг от друга, тяжело дыша. — Не такой уж ты и слабый, — признал Гармадон, потирая запястье, где воздушный клинок оставил кровавую царапину. — Я научился у лучшего, — бросил Норен. — А потом — у самого худшего. Он увидел, как лицо Гармадона исказила гримаса. Не ярости, а чего-то похожего на боль. Норену этого было достаточно. Он не хотел больше смотреть на это лицо. Не хотел видеть в нём отголоски того человека из своих воспоминаний. Он отступил на шаг, и прежде чем Гармадон смог среагировать, его фигура задрожала, стала прозрачной. Он не растворился во тьме, как его отец. Он растворился в самом воздухе, стал частью ветра, потока, и исчез, не оставив и следа. Гармадон остался один, сжимая раненую руку и глядя в пустое место, где только что стоял его сын. Слова «мой отец умер» висели в воздухе, жалили сильнее любых ран. *** Норен шёл по ночному городу, чувствуя странную пустоту. Адреналин боя схлынул, оставив после себя измождение и... голод. Дикий, звериный голод. Он не ел со вчерашнего дня. Его ноги сами принесли его к небольшому, уютно светящемуся фургончику с едой, который работал даже так поздно. В воздухе витал сладкий запах жареных оладий и карамели. Перед ним в очереди стояла девушка. Она копошилась в сумке, высыпая на прилавок мелочь. Ей не хватало пару монет на банановый сплит, который она заказала. — Ой, чёрт, — с досадой пробормотала она. — Кажется, я... Норен молча протянул продавцу нужную сумму поверх её мелочи. Девушка обернулась. Она была красивой — не броско, а какой-то милой, живой красотой. Карие глаза, веснушки на носу, беспорядочные рыжеватые кудри, выбивающиеся из-под повязки на голове. На ней была краска на джинсах и большая, поношенная толстовка. — Ой! Спасибо! Вы меня спасли! Я буквально умираю от желания съесть это, — она улыбнулась, и улыбка была такой искренней и тёплой, что на секунду отогрела ледяную пустоту внутри него. — Не за что, — коротко сказал Норен, заказывая себе большой чёрный кофе и сэндвич с чем-то съедобным внутри. Пока продавец готовил, девушка не уходила. Она смотрела на него с открытым любопытством. — Вы не местный, да? — спросила она. — Вид у вас... ну, знаете. Как у человека, который видел слишком много. Или который только что снял маску. Норен лишь поднял бровь (ту, без шрама). — Меня Ленди зовут, — представилась она. — А вас? Он помедлил. — Норен. — Норен... — она перекатила имя на языке. — Красивое. Сильное. Какое-то... древнее. Мне нравится. Я бы хотела узнать вас поближе. Он посмотрел на неё. На её открытое, доброе лицо. На жизнь, которая билась в каждом её жесте. И он почувствовал непреодолимую пропасть между ними. — Когда узнают мою фамилию, — сказал он, и его голос прозвучал устало и почти грубо, — желание обычно исчезает. Ленди нахмурилась, но не отступила. — Ну, это мы ещё проверим. Какая у вас фамилия, мистер Загадка? Он взял свой кофе и сэндвич, уже поворачиваясь, чтобы уйти. Он бросил через плечо, тихо, но отчётливо: — Гармадон. Норен Гармадон. И ушёл в ночь, оставив её стоять с банановым сплитом в руках и с широко открытыми от изумления глазами. Он не обернулся, чтобы увидеть, не убежала ли она. Ему было всё равно. Или он так хотел думать. А где-то в глубине, под слоем льда, кольнуло сожаление. Мимоходом. Всего на миг.