Тень отца, свет матери

Возвращение Норена и Саи в монастырь не прошло незамеченным. Они вошли не вместе, но почти одновременно — она с гордым, прямым взглядом, он с обычной сдержанной уверенностью. Но между ними витало нечто новое — общее молчание, наполненное пониманием, взгляды, которые находили друг друга без слов, едва заметное сокращение дистанции, когда они оказывались рядом. Джей, мастер подмечать подобное, первый начал строить догадки. — Опа, — прошептал он Каю, тыча его локтем в бок. — Видал? Они как будто... синхронизировались. Как батарейки в удачном контакте. Кай прищурился. — Ты о чём? А, ну да. Похоже, наш ледяной айсберг немного подтаял под лучами какого-то конкретного солнышка. Даже Коул, обычно равнодушный к таким вещам, заметил. — Хм. Он... перестал хмуриться так, будто у него пожизненная мигрень. Всего на пять процентов, но факт. Ллойд наблюдал за братом с любопытством и нежностью. Вечером, когда Норен сидел на крыльце, поправляя обмотки на своём посохе, Ллойд подсел рядом. — Нор, — начал он осторожно. — Ты и Сая... у вас что-то... есть? Норен не поднял глаз, но уголок его рта дёрнулся. — Есть что? — Ну... ты знаешь. Чувства. Ты её... любишь? Норен на секунду замер, потом продолжил своё занятие, его голос прозвучал глуховато, но без привычной суровости. — Типо того. Это была целая поэма, учитывая, кто её произнёс. «Типо того» от Норена Гармадона означало «да, и, возможно, даже больше, чем я сам готов признать». Ллойд ухмыльнулся и больше не давил, но в его сердце потеплело. Брат заслуживал хоть капли личного счастья. Позже, во внутреннем садике, все увидели ещё более красноречивую картину. Сая лежала на разостланном одеяле, положив голову на колени Норену. Она смотрела в звёзды, он — куда-то вдаль, но его рука лежала у неё на волосах, и пальцы время от времени совершали почти незаметные поглаживающие движения. Это была картина такого неожиданного, хрупкого покоя, что даже Кай и Джей, проходившие мимо, замолчали и прошли на цыпочках. Идиллию разрубил, как всегда, **Гармадон**. Он подошёл к ним, когда Сая ненадолго ушла помочь Ву с отваром. Его тень упала на Норена. Норен не шелохнулся, но всё его тело напряглось, как струна. — Сын, — начал Гармадон, его голос был хриплым от неуверенности. — Нам нужно поговорить. О Ллойде. О... обо всём. Он осторожно, будто боясь обжечься, протянул руку и положил её Норену на плечо. Это была ошибка. Норен вздрогнул, как от удара током. Не от прикосновения, а от того, *кто* к нему прикоснулся. Он резко вскинулся, сбросив руку отца со своего плеча с таким отвращением, словно это была ядовитая змея. — Не трогай меня, — вырвалось у него сквозь сжатые зубы. Его глаза, секунду назад спокойные, вспыхнули холодным огнём. — У нас не о чем говорить. Никогда не было и не будет. Гармадон отступил на шаг, его лицо исказила гримаса боли и досады. Он смотрел на отвернувшегося сына, на его спину — стену неприступной ненависти. И тогда его взгляд упал на Ллойда, который как раз выходил из монастыря, направляясь к брату. Отчаянное, глупое желание *хоть что-то* исправить, хоть с кем-то из сыновей наладить контакт, овладело Гармадоном. Он видел, как Ллойд относится к нему менее враждебно. Может быть... Он повернулся и быстро сделал несколько шагов к Ллойду. — Ллойд, — позвал он, и в его голосе звучала мольба. Ллойд остановился, настороженно глядя на него. Гармадон, не думая, протянул руку, чтобы коснуться его плеча, так же, как пытался коснуться Норена. Может быть, в жесте была потребность в связи, в подтверждении, что его сын реален, что он здесь. Его пальцы коснулись ткани рубашки Ллойда. И мир взорвался. Ллойд вздрогнул, его глаза закатились, оставив лишь белки. Он издал короткий, беззвучный крик. И тогда из него, из самой глубины его существа, вырвалась **Тьма**. Не та, управляемая сила Зелённого Ниндзя, а что-то древнее, дикое, унаследованное. Чёрные, как смоль, энергетические щупальца вырвались из его пор, из его рта, из глаз. Они закрутились вокруг него вихрем, поднимая пыль и мелкие камни. Воздух затрещал от сконцентрированного зла. Ллойд завис в центре этого чёрного кошмара, его тело выгнулось в неестественной судороге, лицо исказилось мукой. Он не мог контролировать это. Это контролировало *его*. Его юное, неокрепшее тело и душа не были готовы к такой мощи. Она пожирала его изнутри. — ЛЛОЙД! — закричал Норен, и в его крике был леденящий душу ужас. Он рванулся вперёд, не обращая внимания на чёрные щупальца, которые бились вокруг, обжигая всё, чего касались. Он видел только брата. Видел, как тот умирает, разрываемый собственной кровью. Он врезался в эпицентр бури. Чёрная энергия хлестнула его по лицу, по рукам, оставляя красные, дымящиеся полосы, но он не остановился. Он обхватил Ллойда, прижал его к себе, стараясь защитить своим телом от выбросов, которые теперь били и по нему. — Держись, брат! Держись! — кричал он ему в ухо, но Ллойд ничего не слышал. Его тело било в конвульсиях в объятиях Норена. — ОТСТУПИТЕ! — прогремел голос мастера Ву. Старый мастер встал между хаосом и остальными ниндзя, его посох был поднят высоко. Из его тела исходило золотое сияние — чистая, древняя энергия Кружитцу. Он направил её на чёрный вихрь, не атакуя, а *сдерживая*. Создавая барьер, чтобы тьма не поглотила всё вокруг. — Норен! Держи его! Не отпускай! Норен держал. Он впивался пальцами в спину Ллойда, прижимал его голову к своему плечу, игнорируя боль от ожогов и ударов тёмной энергии. Он что-то бормотал — обрывки фраз, слова утешения, обещания, которые, казалось, не могли пробиться сквозь рёв бури. И постепенно, под давлением силы Ву и под влиянием твёрдого, не отпускающего объятия брата, буря стала стихать. Чёрные щупальца втянулись обратно, оставив на земле и на теле Норена страшные следы. Ллойд обмяк в его руках, безжизненно повиснув. Он был бледен как смерть, дыхание поверхностное и прерывистое. Тишина, наступившая после шторма, была оглушительной. Норен, тяжело дыша, весь в ожогах и ссадинах, медленно опустился на колени, всё ещё держа Ллойда. Он поднял голову. Его взгляд нашёл Гармадона, который стоял в отдалении, потрясённый, с лицом, выражавшим абсолютный, всепоглощающий ужас. И в этот раз Норен не просто ненавидел. В его глазах горела холодная, беспощадная ярость, смешанная с леденящим страхом за брата. — Доволен? — прошипел он, и его голос был низким, опасным, как скрежет стали. — Одного сына тебе было мало? Ты уже почти убил одного, когда я был подростком. Теперь взялся за второго? Что, хочешь убедиться, что твоё проклятие работает? Что твоя кровь несёт только смерть и боль? Ты не отец. Ты палач. Своей же семьи. Каждое слово било, как молот. Гармадон отступил, словно от физического удара. Он не нашёл, что ответить. Он просто смотрел на бледное лицо Ллойда и на искажённое болью и гневом лицо Норена. И впервые, возможно, за все годы тьмы, он увидел последствия своих действий не абстрактно, а здесь и сейчас — в почти безжизненном теле сына и в глазах другого сына, который считал его убийцей. Он отвернулся и, сгорбившись, медленно поплёлся прочь, растворившись в тени монастыря. *** Вечером того дня в монастырь пришла **Мисаки**, мать Норена и Ллойда. Она пришла без предупреждения, ведомая, как она сказала, «материнским сердцем, которое сжалось от боли». Её лицо было печальным и решительным. Она сразу направилась к комнате, где Ллойд лежал в глубоком, исцеляющем сне под наблюдением Саи и Ву. Норен сидел на полу у кровати, прислонившись к стене. Он не спал. Он просто смотрел на брата, и в его глазах стояла та же тихая, жуткая ярость. Мисака подошла, коснулась лба Ллойда, прошептала что-то, и её прикосновение, казалось, добавило ему покоя. Потом она вышла в коридор, где в глубокой тени, почти слившись с ней, стоял Гармадон. Он ждал её. Они говорили недолго. Мисака не кричала, не обвиняла. Она говорила тихо, но каждое её слово было как удар хлыста. Она говорила о боли одиночества, о годах страха, о разбитой семье. Гармадон слушал, не поднимая головы. Когда она закончила, он опустился перед ней на колени — не в театральном жесте, а с тяжестью настоящего, беспросветного раскаяния. — Прости меня, Мисака, — прохрипел он, и его голос был поломанным. — Прости за всё. За боль, за страх, за пустые годы. За то, что не смог быть тем, кем должен был быть. Я не прошу забыть. Я прошу... позволить мне хоть как-то искупить это. Хоть в последние дни мои. Мисака долго смотрела на него, и в её глазах не было прощения, но была бесконечная грусть. — Прощение не моё давать, Гармадон. Его дают те, кому ты причинил боль больше всего. — Она кивнула в сторону комнаты, где лежал Ллойд и сидел Норен. — А я... я могу только не мешать. Если они когда-нибудь найдут в себе силы. А сейчас — не трогай их. Просто... не трогай. Она ушла, оставив его одного в темноте. *** Ночь опустилась на монастырь густая и тихая. Норен всё так же сидел у кровати Ллойда. Сая и Ву ушли, чтобы дать ему пространство. Свеча на столе горела ровным, неярким пламенем, отбрасывая дрожащие тени. Дверь скрипнула. Вошёл Гармадон. Он остановился на пороге, будто не решаясь пересечь черту. Норен не обернулся. Он знал, кто это. Гармадон сделал шаг внутрь. Ещё один. Он подошёл и остановился в нескольких шагах от Норена, глядя не на него, а на спящего Ллойда. — Он будет жить, — тихо сказал Гармадон. Это не был вопрос. — Благодаря Ву и Сае. Не благодаря тебе, — холодно отозвался Норен, всё ещё не глядя на него. Наступила долгая пауза. Гармадон, казалось, собирался с духом, с силами, чтобы выговорить что-то, что давило его годами. — Норен, — начал он, и голос его дрогнул. — Я... я прошу у тебя прощения. Не за всё. Это слишком много, и слова ничего не стоят. Я прошу прощения... за ту ночь. За ту миссию. Когда... когда я избил тебя. Норен замер. Его спина напряглась. Он медленно повернул голову и наконец посмотрел на отца. В его глазах не было ничего, кроме ледяного, иссушающего внимания. Гармадон не выдержал этого взгляда и опустил глаза, продолжая, словно вытаскивая из себя занозу. — Ты был прав. Мне тогда было... неважно, что со мной было. Я был в ярости. Ты ослушался приказа. Ты попытался защитить... мирных. Я видел в этом слабость. Предательство моих «идеалов». И я... — он сглотнул, — я избил тебя. Не как врага. Как отцов, которые бьют детей, чтобы «вразумить». Только я... я не был в себе. Я не контролировал силу. Этот шрам... — его взгляд скользнул по шраму над бровью Норена, — он от меня. От моего кольца с печатью. Я... я отшвырнул тебя, ты ударился головой о каминную решётку. И я... я даже не остановился. Я продолжал кричать. О том, какое ты разочарование. Какая слабость в тебе. Он замолчал, его дыхание стало прерывистым. Признание, вырвавшееся наружу, казалось, выжгло в нём всё. — Мать заслонила тебя собой. И тогда... тогда я увидел её глаза. И твои. И что-то щёлкнуло. Но было уже поздно. Ты ушёл той же ночью. И я... я заглушил это вино и злобой. И с тех пор... с тех пор я видел этот шрам каждый раз, когда закрывал глаза. Норен слушал. Молча. Не двигаясь. Он слышал не просто слова. Он слышал подтверждение самого страшного кошмара своего детства. Той ночи, которая переломила его жизнь. Той ночи, после которой он перестал быть сыном и стал беглецом. Он не сказал «я прощаю». Он не сказал ничего. Он просто смотрел на этого сгорбленного, седого старика, который когда-то был его героем, а потом стал монстром, а теперь был просто... сломанным человеком, тонущим в море собственной вины. Потом он медленно, очень медленно, повернулся обратно к Ллойду. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я услышал. Но этого недостаточно. И, возможно, никогда не будет достаточно». Гармадон постоял ещё мгновение, понимая, что это всё, чего он сегодня добьётся. И это было больше, чем он смел надеяться — быть услышанным. Он кивнул, сам не зно кому, и так же тихо вышел, закрыв за собой дверь. Норен остался один со спящим братом и призраками прошлого, которые наконец обрели голос. Он сжал руку Ллойда в своей. Прошлое было чёрным и полным боли. Будущее было туманным. Но здесь и сейчас, в этой комнате, была его ответственность. Его «типо того». Его вторая попытка. И ради этого стоило держаться. Даже если держаться было невероятно тяжело.