Тишина до и после

Город, едва начавший дышать после победы над Оверлордом, снова замер. Но на этот раз не от страха, а от скорби. Весть разнеслась быстро, шепотом, как плохие вести и разносятся: «Он погиб. Мастер Воздуха. Норен Гармадон». Флаги приспустили не по приказу — по общему, немому согласию. Люди, которых он защищал молча и яростно, теперь молча и яростно горевали. Цветы, простые полевые, складывали у ворот временного убежища ниндзя. Их было немного — мир был беден после войны, — но каждый бутон был полон немой благодарности за тихого, сурового защитника, который всегда приходил, когда было хуже всего. Внутри убежища, в бывшем кабинете директора школы, теперь превращённом в траурный покой, царила тишина, густая и тяжёлая, как смола. **Норен** лежал на простой кровати, накрытый до подбородка чистым, серым одеялом. Его руки были сложены на груди. Кто-то — наверное, Ву или Сая — закрыл ему глаза и причесал его чёрные волосы, убрав их с лица. Он выглядел не просто спящим. Он выглядел *окончательным*. Все раны, все шрамы, все следы битв казались теперь лишь частью некой завершённой истории, высеченной на мраморе. Лицо было спокойным, строгим, даже нездешне красивым в этой неподвижности. И совершенно пустым. Рядом с кроватью, на полу, подперев голову о матрас, сидел **Ллойд**. Он не плакал уже несколько часов. У него просто не было сил. Он просто сидел, уставившись в одну точку на стене, его рука лежала поверх одеяла, на груди брата. Время от времени его пальцы слегка сжимали ткань, как будто пытаясь нащупать под ней биение сердца, которого не было. Он шептал что-то бессвязное: «Пожалуйста... просто дыши... я же ещё не всё умею... ты же обещал научить...». Его вера, его золотая сила, казалось, потухли вместе с жизнью Норена. Он был просто мальчишкой, потерявшим своего героя, свою опору, своего брата. В углу комнаты, на стуле, словно высеченная из того же камня, что и тишина, сидела **Сая**. Она не смотрела на тело. Она смотрела в окно, на серое небо, но её глаза были пусты. На её щеках застыли высохшие следы слёз, а на коленях она бесцельно перебирала обломок своего светящегося клинка — того самого, что сломался при похищении. Казалось, в ней не осталось ничего, кроме холодного, бездонного «после». Все её слова, её улыбки, её тихая сила — всё было связано с ним. И теперь связь порвалась, оставив после себя ледяную пустоту, в которой не было даже боли — только осознание, что боль когда-нибудь придёт, и ей не будет конца. В главном зале царила гнетущая атмосфера. **Ниндзя** не тренировались. Не спорили. Они просто существовали. **Кай** бесцельно перекладывал с места на место осколки кирпича, его обычная горячность сменилась тупой, беспомощной злобой на весь мир. **Джей** пытался что-то чинить, но его руки дрожали, и он всё время ронял инструменты. В конце концов он сел, закрыл лицо руками и просто раскачивался из стороны в сторону. **Коул** стоял у стены, его массивная фигура была сгорблена, а взгляд уставлен в пол, будто он нёс на своих плечах тяжесть этой потери. **Зейн** сидел за столом, перед ним лежали разобранные компоненты, но он не прикасался к ним. Он анализировал данные о взрыве, о типе энергии, снова и снова, как будто в этих цифрах могла скрываться ошибка, опровергающая смерть. Но цифры были безжалостны. **Ния** тихо плакала, прислонившись к Каю, и её слёзы были не только за Норена, но и за разбитое сердце брата и друзей. Самый страшный вид горя был у **Гармадона**. Он не сидел с другими. Он стоял в дальнем, тёмном коридоре, прислонившись лбом к холодной каменной стене. Его тело время от времени сотрясали беззвучные спазмы. Он не позволял себе звуков. Он просто стоял и горел изнутри от чудовищной, всепоглощающей вины. Каждый момент, когда он был слеп, жесток, недоступен, всплывал перед ним с кристальной ясностью. Он думал о том, как Норен, тогда ещё мальчик, смотрел на него с обожанием, которое он сам растоптал. Он думал о той ночи у озера, когда сын сказал ему горькие слова, которые он заслужил. Он думал, что у них впереди были годы, десятилетия, чтобы как-то залатать эти раны. А теперь не было ничего. Только холодное тело в соседней комнате и невыносимое знание, что последнее, что он сделал для старшего сына, — это попытался закрыть младшему глаза на его смерть. Он был отцом-неудачником дважды. И второго шанса уже не будет. Никогда. **Мастер Ву** был столпом, вокруг которого всё держалось, но и этот столп дал трещину. Его лицо было пепельным, движения — замедленными. Он готовил отвары, которые никто не пил, поправлял одеяло на Норене, клал руку на плечо Ллойду. Но в его глазах стояла та же пустота, что и у всех. Он потерял племянника, которого любил как сына, в которого вложил всю надежду на искупление грехов их семьи. И эта потеря перевешивала даже победу над Оверлордом. Так прошли сутки. День и ночь слились в одно серое полотно скорби. *** На следующее утро, когда первые лучи солнца едва пробились сквозь тучи, все, кроме Ллойда и Саи, собрались за большим кухонным столом. Не есть — просто быть вместе. Молча. Чашка холодного чая стояла перед каждым. Коул уставился в свою, как в бездну. Кай крутил в пальцах кусок хлеба, который так и не поднёс ко рту. — Мы должны... — хрипло начал Джей, но слова застряли у него в горле. Он не знал, что они «должны». Похоронить его? Как? Сказать прощальные слова? Какие слова могут покрыть такую пустоту? — Данные неумолимы, — тихо, почти апатично, произнёс Зейн. — Энергетическая аннигиляция на уровне души. Воскрешение... невозможно. Даже гипотетически. — Заткнись, Зейн, — беззлобно, устало пробормотал Кай. — Просто... заткнись. Ву сидел во главе стола, его руки лежали на столешнице, ладонями вниз. Он смотрел куда-то мимо всех. — Его сила... его связь со временем... возможно, она дала ему несколько лишних мгновений, чтобы спасти Саю, — сказал старый мастер. — Но заплатить пришлось всем, что у него было. Даже... даже самим фактом своего существования. Гармадон, стоявший в дверном проёме, ведущем в коридор, вздрогнул, услышав это. Он закрыл глаза, его челюсти сжались так, что послышался скрежет. Именно в этот момент, в эту гробовую тишину, раздался звук. Тихий, лёгкий шорох босых ног по каменному полу. Все подняли головы, не веря своим ушам. Звук шёл из коридора, оттуда, где была комната... В дверном проёме появилась фигура. **Норен.** Он стоял, слегка пошатываясь, опираясь рукой о косяк. Он был в тех же простых штанах и растянутой чёрной футболке, в которых его положили. Его волосы были слегка растрёпаны, глаза прищурены от яркого света, которого в траурной комнате не было. Он выглядел... сонным. Измождённым, бледным, но *живым*. На его груди не было ни ран, ни следов взрыва. Он медленно провёл рукой по лицу, потер глаза, и его взгляд, мутный от недавнего сна, медленно скользнул по сидящим за столом. Все застыли. Чашка, которую неловко держал Джей, со звоном разбилась о пол. Но звук словно никто не услышал. Они просто смотрели. Глазами, полными абсолютного, немого, невероятного шока. Кай замер с куском хлеба у рта. Коул медленно поднялся, его стул с грохотом отъехал назад. Зейн замер, его процессоры, должно быть, зависли. Ния вскрикнула, прикрыв рот рукой. Ву замер, его глаза стали размером с блюдца. Норен нахмурился. Он явно не понимал, что происходит. Он посмотрел на свои руки, как будто проверяя, всё ли на месте, потом снова перевёл взгляд на них. — Что? — его голос был хриплым от неиспользования, но совершенно обычным. — Что со мной? Вы все как будто привидение увидели. Он сделал шаг вперёд, в комнату, и его босые ноги наступили на солнечный луч, падавший на пол. Он казался абсолютно реальным. Осязаемым. Джей первый нашёл голос. Хриплый, срывающийся. — Ты... ты же... мы тебя... ты был МЁРТВЫМ! — выпалил он, и его лицо исказила гримаса, средняя между рыданием и смехом истерики. — Лежал бездыханный! — выдавил из себя Кай, вскакивая. — Два дня! Сердце не билось! Ничего! Зейн подтвердит! Зейн только кивнул, не в силах произнести ни слова, его взгляд сканировал Норена снова и снова, выдавая дикие, противоречивые показания. Норен посмотрел на них, потом на себя, потом снова на них. Его брови поползли вверх. На его лице появилось выражение глубокого, искреннего недоумения. — Что? — повторил он. — Какой «мёртвый»? Я... я просто очень крепко уснул. После всего этого... — он махнул рукой, видимо, вспоминая последнюю битву и погоню, — организм вырубил. Отключился. — Он потрёп себя по груди. — Всё на месте. Болит, конечно, всё, будто меня танком переехали, но живое. Он посмотрел на их остолбеневшие, бледные лица, на разбитую чашку, на всеобщую атмосферу потрясения, и его собственное недоумение начало сменяться лёгким раздражением. — Вы что, всё это время здесь сидели и... хоронили меня? — спросил он, и в его голосе прозвучала знакомая, суховатая нотка. Он покачал головой, проводя рукой по своим волосам, пытаясь привести их в порядок. — Ну вы даёте. Попробуй *его* ещё убей, — он кивнул в сторону своего торса. — Он уже столько всего пережил, что просто так не сдаётся. Теперь, — он взглянул на стол, — этот хлеб кто-нибудь есть будет? А то я проголодался как черт. И он, совершенно естественно, как будто вернулся с долгой прогулки, а не с того света, направился к столу, разыскивая глазами что-нибудь съестное, оставив за собой комнату, полную людей, чьи миры только что перевернулись с ног на голову, и которые теперь не знали, плакать им от счастья, смеяться от истерики или просто упасть в обморок от такого шока.