Затишье перед бурей

Время, казалось, текло медленнее в укромном уголке Парка Надежды, где старые ивы склоняли свои ветви к тихой заводи. Вечернее солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая на земле золотые блики. Ллойд сидел на скамейке, зажав между ладонями чашку остывшего чая. Его мысли были далеко — они метались между строгими лицами Норена и отца и ясными, спокойными глазами Харуми. Она появилась бесшумно, словно тень от облака. В простом платье цвета морской волны, с непослушной чёлкой, падающей на правый глаз, она была воплощением безмятежности, которой так не хватало его жизни. — Прости, что заставила ждать, — её голос был тихим, мелодичным. — Задержали в архиве. — Ничего, — Ллойд поспешил встать, улыбаясь. — Я только пришёл. Они гуляли вдоль воды, разговаривая о пустяках — о новой выставке в музее, о странной погоде этой весной, о книге, которую она ему дала. И с каждым её словом, с каждой её мягкой улыбкой тревога, которую посеяли в нём брат и отец, отступала, таяла под теплом её внимания. Она слушала. По-настоящему слушала, не перебивая, не давая непрошеных советов. В её присутствии он чувствовал себя не Золотым Ниндзя, не сыном Гармадона, а просто Ллойдом. Они остановились у старого каменного мостика. Сумерки сгущались, окрашивая небо в лиловые тона. Харуми обернулась к нему, и в её тёмных глазах, обычно таких сдержанных, он увидел что-то новое — тёплый, живой свет. — Ллойд, — сказала она, и её голос прозвучал как признание. — Спасибо. За эти недели. За то, что ты... просто есть. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Она сделала шаг вперёд, поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй, но он отозвался в Ллойде глухим ударом где-то под сердцем. Мир на миг сузился до точки — до её прикосновения, до запаха её духов (лёгких, как дождь), до тепла её кожи. Он замер, ошеломлённый, а затем инстинкт, чистый и неконтролируемый, взял верх. Его руки сами нашли её талию, притянули её ближе, и он ответил на поцелуй. Глубже, страстнее, чем планировал. В этот миг не было Норена, не было Гармадона, не было долга. Была только она и это головокружительное чувство полёта и права на обычное человеческое счастье. Они разомкнули объятия, оба запыхавшиеся. Ллойд видел, как зарделись её щёки, как блестят её глаза. Она улыбнулась, смущённая и счастливая, поправила чёлку. — Мне пора, — прошептала она. — Завтра рано. Она ушла, растворившись в сумеречной аллее, оставив его одного с бьющимся сердцем и смесью восторга и внезапно нахлынувшей, острой тревоги. Он коснулся своих губ, всё ещё чувствуя её прикосновение. *Что я наделал?* *** На следующий день в монастыре Кай застал Ллойда за бесцельным бросанием камушков в тренировочный пруд. По лицу Зелёного Ниндзя было написано всё. — Ну что, малыш, — Кай уселся рядом, на корточки. — Говори. Что случилось? Лицо у тебя как после схватки с каменной армией — то красное, то белое. Ллойд вздохнул. — Она... Харуми. Вчера. Она поцеловала меня. Кай присвистнул. — Ну, дело сделано. И? Ты что, не в восторге? Выглядишь так, будто тебя дракон лизнул, а не девушка поцеловала. — В восторге, — признался Ллойд, сжимая камень в руке. — И... напуган. Боюсь, что они были правы. Норен и отец. Кай стал серьёзным. Он положил руку на плечо Ллойда. — Слушай, брат. Я не буду тебе говорить, что делать. И не буду Норена или твоего отца вспоминать. Это твоя жизнь. Но есть одна штука, которую я усвоил со Скайлор. Отношения — это не только бабочки в животе и поцелуи на закате. Это ещё и ответственность. За себя, за неё, за всех, кто от тебя зависит. Если ты ввязываешься во что-то, ты должен быть готов, что это «что-то» может ударить не только по тебе. Понимаешь? Ллойд кивнул, не поднимая глаз. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Он был лидером команды. Его ошибки могли стоить жизни его друзьям. Но разве его чувства — это ошибка? — Я просто хочу быть счастливым, Кай. Как все. — А кто сказал, что ниндзя не могут быть счастливы? — Кай улыбнулся, но в его улыбке была тень грусти. — Просто наше счастье... оно другое. Оно всегда идёт с оговоркой. С оглядкой на горизонт. Потому что мы знаем, что буря может нагрянуть в любую минуту. И если ты приводишь кого-то в свою жизнь, ты должен быть уверен, что сможешь укрыть её от этой бури. Или что она сама сможет в ней устоять. Подумай об этом. Кай встал, отряхнулся. — А теперь иди, сделай что-нибудь полезное. А то Зейн тут без тебя с ума сходит, пытаясь рассчитать оптимальный угол для новых ловушек на периметре. Ллойд остался сидеть у пруда, слова Кая звенели у него в голове. Ответственность. Буря. Укрытие. *** В то же время, в маленькой, уютной кофейне в центре города, Коул сидел напротив Лили. Она что-то рассказывала о сложностях реставрации древнего свитка, а он слушал, не перебивая, его тёмные глаза были прикованы к её лицу. В них было то самое спокойное, глубинное чувство, которое он так долго скрывал под маской невозмутимости. — ...и вот этот иероглиф, — говорила Лили, оживлённо жестикулируя, — он может означать и «ветер», и «дух», в зависимости от контекста. Представляешь, как сложно? — Да, — просто сказал Коул, но он думал не об иероглифах. Он думал о том, как её глаза загораются, когда она увлечена, как она поправляет очки, когда сосредотачивается. Он думал о том, что в её присутствии та тихая пустота, что иногда заползала в его душу после смерти матери, отступала. — Ты какой-то задумчивый, — заметила она, наклоняясь к нему. — Всё в порядке? Коул взял её руку в свою. Его ладонь была шершавой, покрытой мозолями от работы с камнем и оружием, но его прикосновение было невероятно бережным. — Всё в порядке, Лили, — сказал он. Его голос был низким и твёрдым. — Я просто... рад, что ты здесь. Он не говорил много. Он никогда не был болтуном. Но в этих простых словах, в его твёрдом, непоколебимом взгляде было больше обещаний и преданности, чем в тысяче пышных признаний. Лили улыбнулась, поняв. Она повернула свою руку и сцепила пальцы с его. Они были разными — воин и реставратор. Но в этой тихой, твёрдой связи было что-то незыблемое, как скала, на которой стоял монастырь. Коул наконец-то нашёл не просто увлечение. Он нашёл того, с кем был готов строить что-то настоящее. И для человека, чья стихия была землёй, фундамент был всем. *** Тем временем, в далёкой, затерянной в горах хижине, куда можно было добраться только по опасной тропе, произошла встреча, которой никто не ожидал, кроме двух человек, в ней участвовавших. Дверь хижины открылась, и в проёме показалась Мисако. Она почти не изменилась — те же строгие, прекрасные черты, тот же проницательный взгляд, только оттенённый грустью прожитых в разлуке лет. Она смотрела на того, кто стоял перед хижиной, сняв капюшон плаща. Гармадон казался меньше. Не физически — он всё ещё был исполином. Но та аура неукротимой, разрушительной мощи, что всегда вилась вокруг него, теперь была приглушена, сдержана силой воли. В его глазах, когда он смотрел на неё, не было ни огня ярости, ни льда расчётливости. Там была только боль. И надежда. Они молчали целую вечность. Потом Мисако сделала шаг вперёд. Она подняла руку и коснулась его щеки. Он замер, будто боялся, что это мираж. — Ты вернулся, — прошептала она. Не «ты изменился». Не «ты победил тьму». Просто: «ты вернулся». — Не весь, — его голос прозвучал хрипло. — Часть навсегда потеряна. Но та, что может любить... та, что помнит... она здесь. Он не стал просить прощения. Слова были бы слишком малы, слишком бледны для той бездны, что он прорыл между ними. Но в его глазах она прочла всё — раскаяние, отчаяние, и ту самую любовь, что когда-то свела их вместе и что, вопреки всему, не умерла. Она не бросилась ему в объятия. Она просто обвила его шею руками и прижалась лбом к его груди. Он обнял её, осторожно, как драгоценность, которую боится раздавить. Они стояли так на пороге, под холодным горным небом, и годы одиночества, боли и разделения медленно начинали таять в тепле этого молчаливого воссоединения. Это был не конец истории. Это было новое, хрупкое начало. И оба знали, что впереди ещё долгий путь исцеления. *** В монастыре царила предсвадебная суета. Джей, к всеобщему изумлению, оказался невероятно въедливым и придирчивым организатором. Он спорил с Нией о цветах гирлянд, о музыке, о меню, и эти споры были полны такого взаимного уважения и любви, что даже Каю становилось тепло на душе. — Нет, Ния, синий и серебряный — это классика для молнии и воды! — настаивал Джей, размахивая перед ней образцами ткани. — А я хочу зелёные акценты, — стояла на своём Ния, скрестив руки. — Как у Ллойда. В знак уважения. — Но тогда будет похоже на новогоднюю ёлку! — Лучше ёлка, чем скучное электрическое замыкание! Зейн, исполнявший роль беспристрастного арбитра и логистического центра, лишь вежливо напоминал им о бюджете и физических возможностях доставки тех или иных декораций. Но даже в этой суматохе Гармадон, вернувшийся в монастырь накануне с каким-то внутренним, глубоким изменением, оставался настороже. Он стоял на высокой стене, глядя на долину, раскинувшуюся внизу. Его тёмные глаза, теперь часто задумчивые, сканировали горизонт. Рядом с ним появился Ву. — Ты чувствуешь это, брат? — тихо спросил Гармадон, не оборачиваясь. — Чувствую, — кивнул Ву. — Тишину. Слишком глубокую тишину. После изгнания Морро, после всех потрясений... природа, энергия мира — они будто затаились. Ждут. — Ожидание — это не покой, — произнёс Гармадон. — Это зарядка перед прыжком. Что-то идёт. Что-то, что использует нашу расслабленность, наши радости, наши... увлечения. — Он бросил взгляд в сторону двора, где Ллойд, стараясь выглядеть обычным, тренировался с посохом, но его движения были механическими, мысли явно витали далеко. — Ллойд ослеплён, — сказал Ву. — И Норен слишком жёсток в своём стремлении защитить. Между ними трещина. А трещины имеют свойство расширяться, когда на них оказывают давление. Гармадон медленно кивнул. Он сжал кулак, и по нему пробежала слабая фиолетовая искра — не угроза, а предчувствие. — Я вернул одну часть своей семьи. Я не позволю никому и ничему разрушить другую. Что бы ни надвигалось... пусть приходит. Мы будем готовы. Но в его голосе, несмотря на всю решимость, звучала нота той самой древней, знакомой тревоги, которая всегда предвещала бурю. Затишье кончалось. А в тишине парков и архивов, в свете доверчивых глаз Ллойда, уже зрели семена будущего шторма. И имя этому шторму было не только Морро. Было что-то ещё. Более близкое. Более личное. И оттого — более опасное.