Лёд, Правда и Сила Крови

Горы к северу от Ниндзяго были царством вечного холода и безмолвия. Ллойд шёл три дня. Новая сила, дарованная Нореном, помогала: он чувствовал малейшие потоки воздуха, которые вели его вверх, обходя лавиноопасные склоны; он инстинктивно выбирал твёрдый лёд под снежной массой; время для него текло иначе, позволяя двигаться почти без устали. Но это была палка о двух концах. Обострённые чувства доносили до него каждый скрежет ледника, каждый далёкий вой ветра, звучавший как приглушённый стон. И каждый звук напоминал ему о брате, чья сила теперь жила в нём — сила, купленная ценою невыносимой агонии. На третий день, когда солнце висело над зубчатыми пиками бледным диском, он нашёл её. Не пещеру — а гигантскую расщелину в ледяной стене, больше похожую на рану. Перед ней лежало нечто, что заставило его сердце застучать чаще. Снег здесь был утоптан, а в центре площадки, словно страшный часовой, спал ледяной гигант. Существо из мифа, покрытое синеватым, прозрачным льдом вместо шкуры, с клубнями сосулек вместо волос. Его размеры были чудовищны. Оно спало, и с каждым его выдохом из ноздрей вырывалось облако ледяной пыли, оседая новым инеем на скалах. «Спящий страж», — понял Ллойд, вспоминая намёки в свитках Ву. Маска не просто была спрятана — её охраняли. Обойти было невозможно. Расщелина зияла прямо за спиной гиганта. Ллойд закрыл глаза, чувствуя лёгкий ветерок, дар Норена. Он сосредоточился на потоках воздуха, которые огибали спящее тело, на тихих зонах, на слабых местах в ледяном панцире на груди гиганта, которые поднимались и опускались в такт дыханию. Он не мог победить это существо. Но, возможно, мог его... обмануть. Он двинулся не как ниндзя, а как тень, как часть самого ветра. Каждый его шаг был рассчитан по миллиметрам, чтобы совпасть со скрипом льда или выдохом стража. Он использовал подъёмные потоки тёплого воздуха от собственного тела (теперь он чувствовал и их) чтобы парить над самыми хрусткими участками наста. Это был танец на лезвии бритвы, длившийся вечность. Он прополз между огромной ледяной лапой и скалой, почувствовав леденящий холод, исходящий от существа. Последний рывок — и он оказался в чёрном зеве расщелины. Внутри было темно и тихо. Лёд на стенах отбрасывал синеватые отсветы. Он шёл вглубь, пока не упёрся в круглую ледяную камеру. В центре, на алтаре из чёрного камня, не покрытого инеем, лежала Она. Маска Они. Она не была зловещей. Она была... пустой. Это был просто кусок тёмного, отполированного до зеркального блеска материала, формы черепа с двумя короткими, изогнутыми бивнями. В её пустых глазницах не было зла, не было обещаний силы. Только бездонная глубина. Смотря на неё, Ллойд не чувствовал страха. Он чувствовал холодное любопытство и щемящую тоску. Это была правда. Голая, неудобная, его собственная. Он вспомнил слова Норена. *«Нельзя использовать её слишком много раз за короткий период. Она не для контроля. Она для видения. Видения истинной природы. Нашей природы».* Он взял маску в руки. Она была холодной, как космический вакуум, и на удивление лёгкой. Он не стал надевать её. Не здесь. Но, держа её, он почувствовал странный резонанс. Как будто что-то внутри него — та самая «наполовину» часть — откликалась на этот артефакт тихим, древним эхом. И тогда его мысли, против воли, улетели к тому, кто ждал его где-то в неведомой дали. К ребёнку. Ребёнку Норена и Саи. Что будет с ним, если Норена не станет? Ллойд видел будущее, как страшную картину: мальчик или девочка, растущие с тенью отца-монстра, с историей о дяде, который убил своего брата, чтобы спасти мир. Как он сможет смотреть в глаза этому ребёнку? Как он сможет заменить отца, как просил Норен? Он, Ллойд, который сам был разорван пополам своим происхождением, который только что взял в руки зеркало собственной чужеродности? Он судорожно сглотнул, спрятал маску в специальный мешок из шкуры, который приготовил Ву, и выбрался обратно. Обход спящего гиганта дался ему легче — в нём уже не было страха, только холодная решимость и тяжесть на сердце. Когда он вышел на открытый воздух, на него пахнуло ветром с юга. И тут он почувствовал это. Не магией маски. Чем-то более глубоким, примитивным. **Кровь**. Его собственную кровь... но где-то очень далеко. Настолько далеко, что это было почти неосязаемо, как воспоминание о запахе. Но это было так. Пульсация, слабый, но живой огонёк родства. Не Норен. Не отец. Кто-то... новый. И связанный с ним. *Сая. Ребёнок.* Это было не чувство стихии, не магия. Это был зов плоти, зов рода. Его племянник или племянница, ещё не родившиеся, уже заявляли о своём существовании в энергетическом поле мира. И Ллойд, с его обострённым восприятием и новой, чужой кровью в жилах, услышал этот зов. Он не колебался. Он свернул с пути обратно в город и ринулся на юг, следуя за этим призрачным, драгоценным чувством, как стрелка компаса. Он должен был их найти. Прежде чем что-то случится. Прежде чем ему придётся сделать непоправимый выбор. **Тем временем, на другом конце мира** Собранный Каем и Зейном титан, которого они назвали «Страждом» (от «странник» и «стража»), наконец накопил достаточно солнечной энергии. Его древний ИИ, восстановленный на 40%, выдал им координаты крупнейшего пространственного разлома в регионе — нестабильного, но проходимого. Именно через него они, рискуя быть разорванными на части, прорвались в другую точку мира — на скалистый, ветреный остров в бушующем океане. Это был не Ниндзяго, но здесь был чистый воздух, пресная вода и, что самое главное, следы цивилизации — старые маяки и радиомачты. Именно на этом острове они, к невероятной радости, обнаружили «Буремуху» — изрядно потрёпанный, но живой летательный аппарат Джея, Скайлор и Нии. Воссоединение было бурным, со слезами, смехом и бесконечными расспросами. Теперь они были вшестером. Силы, знаний и надежды прибавилось. — Мы починим «Стражда», — сказал Зейн, изучая повреждения «Буремухи». — Его двигатели могут быть адаптированы для создания устойчивого силового поля для полёта. Но для этого нужны материалы. И время. — А у нас его нет, — мрачно заметил Кай, глядя на бушующий океан, отделяющий их от дома. Но они были вместе. И это уже было победой. **Ниндзяго, ночь** Город погрузился в анархию, но анархию управляемую. Банды Харуми, лишённые её прямого руководства, но воодушевлённые её обещаниями и руководствуемые её приказами через культистов, превратились в жестоких мародёров. И среди этого хаоса двигалась тёмная сказка. Призрак в облике Норена Гармадона. Но то, что видели люди, было лишь частью правды. В те редкие, невероятные часы, когда его разум отвоёвывал контроль у всепожирающей тьмы, Норен не сдавался. Он использовал свою репутацию монстра. Он находил логово наёмников Харуми, тех, кто охотился за артефактами или запугивал население, и являлся им. Он позволял тьме проявиться — фиолетовым глазам, искажённому голосу, — и затем обрушивался на них с яростью, которая была и наполовину наигранной, и наполовину очень, очень настоящей. Он не убивал безоружных. Но тех, кто поднимал на него оружие, он «уничтожал» — убирая с доски угрозы для города и, главное, для Ллойда, который, как он чувствовал по слабой нити своей же подаренной силы, был жив и действовал. Однажды ночью, после очередной такой «чистки», он стоял на крыше, наблюдая, как вдалеке, в бывшем музее, вспыхнули зловещие зелёные огни. Харуми. Она делала что-то. Она пыталась вызвать духа Морро, не понимая, что Морро был лишь пешкой, голосом в голове. Ей нужен был её дядя, маг по имени Шейд, заточенный между мирами. И Норен чувствовал, как её ритуал создаёт вибрацию в самой ткани тьмы внутри него. Это было опасно. Если Шейд вернётся, контроль над ним, Нореном, станет абсолютным. Он сполз в тень, прислонившись к холодной трубе. Физическая боль была ничто по сравнению с душевной. Он думал о Сае. О её улыбке, о её руках, о её спокойной силе. Он думал о ребёнке. О том, что никогда не увидит его первую улыбку, не услышит первого слова, не научит его чувствовать ветер. «Прости меня, Сая, — думал он, глядя на тусклые звёзды сквозь дымку над городом. — Прости, что ты полюбила такое... как я. Сломанное. Опасное. Я принёс тебе только боль. И принесу ещё больше. Даже своей смертью». Мысль о том, что его ребёнок вырастет с клеймом сына или дочери монстра, с историей о том, как отец сошёл с ума и был убит собственным братом, была невыносима. Он причинит им боль своим существованием. И причинит боль своим исчезновением. Он был проклятием для тех, кого любил больше всего. Слёзы, горячие и бесполезные, потекли по его лицу. Он не вытирал их. Он просто сидел в темноте, слушая, как внутри него снова начинал нарастать чужой шёпот, и готовясь к следующему акту своего страшного, одинокого спектакля — спектакля, где он был и актёром, и марионеткой, и злодеем, и героем, обречённым не на спасение, а на забвение. Он сделает всё, чтобы Ллойд, Сая и ребёнок жили в мире. Даже если ценой этого мира будет его душа и память о нём, как о чём-то, кроме кошмара.