Трещины в зеркале

Город заживал. Но вместе с весенними побегами сквозь асфальт пробивались и странности. Сначала мелкие, почти невидимые. Рыночный торговец клялся, что его палатка за ночь полностью развернулась и свернулась обратно, причём узлы были завязаны не человеческими руками. Дети рассказывали о «тихом человеке», который появлялся в тумане на пустырях и смотрел на них пустыми глазами, а потом исчезал, оставляя на земле завихрения пыли. Старики шептались о том, что ветер по ночам воет не с той стороны, словно город повернулся на оси. Но были и другие, более тревожные вещи. На окраине, в заброшенном цеху, нашли трёх головорезов из распавшейся банды Харуми. Они не были убиты. Они были... **разобраны**. Кости аккуратно вывихнуты, конечности переплетены в невозможные, болезненные узлы, но жизненные функции сохранены. Они лежали в полном сознании и тихо лепетали об «ангеле с чёрными крыльями и глазами как фиалки». Рядом, на стене, было выжжено знакомым, леденящим почерком: **«БЕСПОРЯДКИ ЗАПРЕЩЕНЫ»**. Именно этот почерк, этот холодный, методичный почерк устрашения, заставил команду собраться в главном зале с тяжёлыми лицами. — Это его работа, — мрачно сказал Кай, отодвигая фотографии с места «происшествия». — Кто ещё может так обращаться с ветром? И эти глаза... — Но зачем? — спросила Ния, содрогаясь. — Эти люди уже не были угрозой. Они были жалкими оборванцами. — Может, он... он просто не выдержал? — предположил Джей, всё ещё слегка гнусавя после перелома носа. — После всего, что с ним случилось, может, он решил, что только страх может навести порядок? Коул молчал. Он сидел, уставившись в стол, его кулаки были сжаты. Он видел эти фотографии. Видел подпись. Это было похоже на Норена. И в то же время — нет. Это была карикатура на его справедливую строгость, доведённая до абсурдной, жестокой эффективности. — Где он сейчас? — спросил Ллойд, и в его голосе была тревога. — В своей мастерской, — ответил Ву. — Он сказал, что работает над... контролем. Но «работа» Норена в последние дни была похожа на работу бури в запертой комнате. Он стал другим. Резким. Колючим. Тень, которая всегда была в нём, теперь не просто отбрасывалась — она, казалось, съедала свет. **Мастерская Норена** находилась в дальней башне монастыря. Сая поднялась туда, неся чашку горячего чая и тарелку с едой, которую он пропустил. Она постучала, но ответа не было. Осторожно открыла дверь. Комната была в идеальном, почти стерильном порядке. Инструменты лежали по линейке, свитки были аккуратно свернуты. Норен стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на город. Его поза была напряжённой, будто струна. — Норен? — тихо позвала она. — Ты не приходил ужинать. Он не обернулся. — Не голоден. — Но тебе нужны силы. Пожалуйста, хоть немного. — Я сказал, не голоден, Сая. — Его голос был плоским, без эмоций. Она подошла ближе, поставила поднос на стол и осторожно коснулась его плеча. Он вздрогнул, как от удара током, и резко отстранился, наконец повернувшись к ней. Его лицо было бледным, глаза смотрели сквозь неё, куда-то вдаль. В них не было ни нежности, ни усталости. Было раздражение. Чистое, как спирт. — Что? — спросил он, и его тон заставил её отступить на шаг. — Я... я просто беспокоюсь о тебе. Ты так отдалился. Все замечают. — «Все» должны заниматься своими делами, — отрезал он. — У меня есть работа. Работа по поддержанию порядка, который вы все, кажется, так легко забываете. — Какой порядок, Норен? — её голос дрогнул. — Тот, что в заброшенном цеху? Это было... жестоко. На его лице что-то промелькнуло. Что-то тёмное и быстрое. — Жестоко? — он усмехнулся, и это был неприятный, чуждый звук. — Это эффективно. Они больше не поднимут руку на невинных. Никто в городе, услышав об этом, не захочет повторить их путь. Иногда урок нужно преподать так, чтобы его запомнили. Ты, со своей мягкостью, этого никогда не поймёшь. Он говорил с ней как с чужой. Как с помехой. Сая почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не из страха, а от боли. Это был не её муж. — Норен, это я. Сая. Твоя жена. Мать твоего ребёнка. Пожалуйста, поговори со мной. Что происходит? Он посмотрел на её живот, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то сложное — словно воспоминание о чём-то важном, затянутое туманом. Но тут же его глаза снова стали ледяными. — Происходит то, что должно. Теперь, пожалуйста, оставь меня. Мне нужно сосредоточиться. Он снова повернулся к окну, демонстративно разорвав контакт. Сая постояла ещё мгновение, потом, сдавленно выдохнув, вышла, тихо прикрыв дверь. Она сползла по стене в коридоре, закрыв лицо руками. Он оттолкнул её. По-настоящему. **Гармадон наблюдал.** Как отец, который сам проходил через ад одержимости, он видел тревожные знаки. Он видел, как Норен избегал общих трапез, как его движения стали резче, угловатее. Как он мог часами молча сидеть, уставившись в одну точку, а потом вдруг вскочить и уйти без объяснений. И сегодня Гармадон увидел нечто новое. Он шёл по монастырскому саду и увидел Норена, который тренировался с мечом. Но это не была его обычная, грациозная, смертоносная форма Ветра. Это была ярость. Чистая, неконтролируемая ярость. Он рубил манекены не для отработки приёмов, а чтобы уничтожить. Деревянные обломки летели во все стороны. В его движениях не было изящества, только разрушительная мощь. И на пике одного из ударов, когда меч вонзился в столб с такой силой, что расколол его пополам, Гармадон увидел это. Из-под ворота простой тёмной рубашки Норена, на его ключице, на мгновение блеснуло знакомое фиолетовое свечение. **Метка**. Она была меньше, бледнее, но она была. А когда Норен, тяжело дыша, поднял голову, его глаза... на долю, меньше секунды, они вспыхнули тем же ядовито-фиолетовым цветом. В них не было ничего человеческого. Только холодная, всепожирающая ярость. Затем Норен моргнул, и свечение погасло. Он вытер пот со лба, его дыхание выровнялось. Он выглядел просто уставшим и раздражённым. Но Гармадон видел. Он знал. **Недомолвки в команде** стали гуще тумана над городом. За обедом Кай не выдержал. — Ладно, я скажу это прямо. Что происходит с Нореном? Он ведёт себя как... как будто у него снова съехала крыша. — Кай! — строго сказал Ву. — Нет, дядя, он прав, — неожиданно поддержал Зейн. Все удивлённо посмотрели на него. — На основании наблюдений за последние 96 часов: уровень агрессии Норена повысился на 300%. Время, проведённое в социальном взаимодействии, снизилось на 85%. Его паттерны речи изменились, стали более догматичными и менее эмпатичными. А анализ энергетических следов на месте инцидента в цеху показывает 97% совпадение с его уникальной сигнатурой, но с сильным искажением в тёмном спектре. — Он что, снова поддаётся тьме? — прошептала Скайлор. — Мы не знаем, — сказал Ллойд, но его собственные сомнения были написаны на лице. — Но мы должны быть осторожны. И помочь ему. — Помочь? — Кай фыркнул. — А если он не хочет помощи? А если он... — он понизил голос, — ...нарочно это делает? Может, он решил, что наш путь слишком мягкий? Что город нуждается в железной руке, а не в зелёном ниндзя и его команде? — Он бы так не сделал, — угрюмо произнёс Коул, впервые за обедом поднимая глаза. — Он не такой. — А какой он сейчас, Коул? — спросил Джей. — Ты с ним общался в последнее время? Он и тебя отшивает. Коул промолчал. Это было правдой. Накануне он попытался заговорить с Нореном, предложить просто посидеть в тишине, как раньше. Норен посмотрел на него тем же пустым взглядом и сказал: «У меня нет на это времени. И у тебя не должно быть. Есть работа». И ушёл. Эти слова ранили Коула сильнее, чем любая физическая атака. Ву и Гармадон обменялись многозначительным взглядом. — Мы должны наблюдать, — тихо сказал Гармадон. — И быть готовыми ко всему. **Поздно вечером** Ллойд не мог уснуть. Он вышел в сад, надеясь, что прохладный воздух прояснит мысли. И увидел там Норена. Тот стоял у обрыва, смотря на огни города. Ллойд сделал шаг в его сторону. — Не подходи, — резко сказал Норен, не оборачиваясь. Его голос прозвучал в ночной тишине как щелчок затвора. — Брат... — Я сказал, не подходи, Ллойд. — Норен наконец повернулся. Лунный свет падал на его лицо, делая его ещё более бледным и отчуждённым. — Иди спать. Завтра у тебя будут дела. Тебе нужно быть сильным. А для этого нужен отдых. — А тебе? Тебе не нужен отдых? Тебе не нужна... помощь? — Мне нужно, чтобы все выполняли свою роль, — отрезал Норен. — Моя роль — следить за порядком. Твоя — быть надеждой. Не пересекай эти линии. И с этими словами он развернулся и ушёл в темноту, оставив Ллойда одного с тяжестью на сердце и холодным ужасом, ползущим по спине. Он смотрел ему вслед и вдруг увидел — когда Норен проходил через полосу тени от высокой сосны, на его шее, чуть выше ворота рубашки, слабо пульсировало сиреневое пятнышко. Метка. Она дышала. Она жила. А в окне дальней башни, в мастерской Норена, на мгновение вспыхнул тот же фиолетовый свет — быстрый, как вспышка далёкой молнии, — и погас, поглощённый тьмой. Тьмой, которая уже не была просто воспоминанием. Она была здесь. Она росла. И на этот раз она пряталась не в безумии, а в холодном, расчётливом разуме их брата, отца, мужа. И никто не знал, как до него дотянуться, не разбудив того чудовища, что они все так отчаянно пытались усыпить.