Разлом

Тишина в монастыре на следующий день была звенящей, натянутой как струна перед обрывом. Все ещё свежи были в памяти жёсткие слова за завтраком, когда Кай в очередной раз попытался «прояснить ситуацию» с Нореном и получил в ответ ледяное молчание и взгляд, от которого по спине пробежали мурашки. Ллойд, терзаемый сомнениями и видениями, решил проверить самое ценное, что у них было — Маску Они. Он спустился в потайную кладовую под святилищем, куда доступ был только у него, Ву и Гармадона. Кодовые печати были целы, механические замки не тронуты. Но когда он открыл укреплённый ларец из чёрного дерева, внутри было пусто. Лишь слабый, холодный отпечаток вмятины на бархатной подушке, где лежала маска. Ллойд застыл, чувствуя, как леденеет кровь. Он проверил всё дважды, трижды. Безрезультатно. Маска исчезла. Он поднялся наверх, и его лицо было достаточно красноречивым. — Она пропала, — сказал он просто, и этого хватило, чтобы все замерли. Все взгляды, как по команде, метнулись к Норену. Тот сидел в своём обычном кресле у камина, хотя день был тёплым, и смотрел в пустоту, будто не слыша. Но уголок его губ дёрнулся — почти неуловимо. Словно тень улыбки. — Норен, — голос Ллойда дрогнул. — Ты... ты что-нибудь знаешь об этом? Норен медленно повернул голову. Его глаза были тусклыми, безжизненными. — О чём? — О маске. Она пропала из запертой комнаты. — И что? — он пожал плечами. — Может, она сама ушла. Артефакты такой силы редко бывают просто вещами. — Ты был там вчера ночью, — вступил Зейн. Его оптические сенсоры были направлены на Норена. — В 03:47. Тепловые и энергетические следы ведут от твоей башни к святилищу. Вероятность совпадения — 0,03%. В комнате повисла гробовая тишина. Даже Кай замер, не в силах шутить. Норен поднялся. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая, пружинящая сила. — Вы следили за мной. — Это не был вопрос. Это было констатацией факта, и в его голосе зазвучала опасная, металлическая нота. — Вы, моя «семья», ставите на мне жучков, как на опасном звере. — Мы волнуемся, брат! — вырвалось у Ллойда, он сделал шаг вперёд. — Посмотри на себя! Ты отдалился от всех! Ты стал жестоким! И теперь пропала маска, которая... — Которая что? — перебил его Норен, и его голос внезапно зазвучал громче, наполнив комнату. — Которая покажет тебе, какой ты особенный? Наполовину чудовище? Или которая поможет тебе окончательно решить, что со мной делать? Убить, как ты обещал? Ллойд отшатнулся, словно от удара. — Я никогда... я бы не... — Врёшь! — рёв Норена потряс стены. В его глазах, обычно карих, вспыхнуло знакомое, ядовито-фиолетовое зарево. Оно продержалось дольше, чем когда-либо. — Ты видел это! Ты видел, как я рассыпаюсь! И ты готов был это сделать! А теперь ты ищешь оправдание! Маска даст его тебе! Скажет, что я — монстр, которого нужно устранить! Он больше не был холодным и отстранённым. Он был яростью. Живой, дышащей, разрушительной яростью. Фиолетовые прожилки выступили на его шее, потянулись к лицу. — Норен, успокойся! — крикнул Гармадон, вставая, но Норен его уже не слышал. Его взгляд был прикован к Ллойду. В нём бушевала буря ненависти, обиды и боли — но чьей? Его собственной, или того, что сидело в нём? — Ты думаешь, ты лучше? Ты, с твоим светом и добротой? Ты просто мальчишка, играющий в героя! А мир — это грязь! Люди — это паразиты! Они не меняются! Я видел это! ВИДЕЛ ВЕКАМИ! Войны, предательства, жажда власти — всё то же самое! И ты хочешь их защищать? Ты хочешь, чтобы я их защищал?! С последним криком он бросился на Ллойда. Не как мастер, не как стратег. Как разъярённый зверь. Ллойд едва успел поднять руки в защиту. Удар был чудовищной силы. Ллойд почувствовал, как кости в его пальцах хрустнули и подались, когда он попытался блокировать кулак, летящий в лицо. Белая, ослепляющая боль пронзила его. Он отлетел, врезаясь в стол, который разлетелся вдребезги. — Остановите его! — закричала Мисако, которая только что вошла в зал. Но было уже поздно. Ллойд, стиснув зубы от боли, вскочил. В его зелёных глазах вспыхнул не страх, а решимость. Он не стал использовать силу. Он не стал призывать энергию Зелёного Ниндзя. Он просто ринулся навстречу. И они схватились. Не как ниндзя, а как два зверя в клетке. Удары, захваты, броски. Мебель превращалась в щепки. Звук тяжёлого дыхания и глухих ударов по плоти заполнил зал. Норен дрался с безрассудной, самоубийственной яростью. Ллойд — с отчаянной, но хладнокровной жестокостью, которую он впитал в бесчисленных битвах. Он защищался, но и атаковал, целясь в болевые точки, пытаясь обездвижить, а не убить. Кровь текла из разбитой губы Ллойда, из рассечённой брови Норена. — ХВАТИТ! Голос Гармадона прогремел, наполненный не силой Разрушения, а **отцовской властью**. Он вклинился между ними, одной рукой отбросив Ллойда (бережно, но неуклонно), а другой схватив Норена за запястье, когда тот занёс руку для следующего удара. Норен завизжал — нечеловеческий, яростный звук — и попытался вырваться, ударить отца. Но Гармадон, даже в человеческой форме, был невероятно силён. Он не стал бить в ответ. Он просто усилил хватку, сжимая точку на запястье так, что нерв онемел, и рука Норена бессильно повисла. Затем он другим движением прижал сына к стене, зафиксировав его своим телом. — Остановись, — прошептал Гармадон прямо ему в лицо, и в его глазах горела не ярость, а бесконечная боль. — Остановись, сын. Это не ты. Норен выл, брыкаясь, пытаясь вырваться. Фиолетовый свет в его глазах пылал. — Отпусти! Все вы... ВСЕ ВЫ МЕНЯ ЗАЕБАЛИ! — Он кричал, и слёзы гнева и отчаяния текли по его лицу, смешиваясь с кровью. — Вы со своей надеждой! Своей верой! Вы не видите? Вы слепы! Мир — ложь! Всё — ложь! Люди, их доброта, их любовь — всё это гниль, которая разваливается при первом же испытании! Я видел это! Я ЗНАЮ! Он говорил, и в его словах была не просто злоба параноика. Была глубокая, вековая усталость отца-основателя, перевидавшего слишком много циклов падения. Была боль ребёнка, брошенного в чужие эпохи. Но всё это было искажено, отравлено, усилено до unrecognizable степени. В этот момент Сая, которая стояла, прижавшись к Мисако, побледнев как полотно, вдруг вскрикнула и схватилась за живот. Её лицо исказилось от внезапной, острой боли. — Сая! — Мисако и Ву бросились к ней, усаживая на ближайший уцелевший стул. Все взгляды на секунду переключились на неё. Все, кроме Норена. Он перестал биться, затих в захвате отца. Он смотрел на Саю, на её сведённое от боли лицо, на руки, инстинктивно обнимающие живот. И на его лице не было ни тревоги, ни страха, ни любви. Было... пустое любопытство. Как учёный, наблюдающий интересную, но не трогающую его реакцию. — Интересно, — произнёс он тихо, и его голос снова стал ледяным, безэмоциональным, хотя фиолетовый свет в глазах ещё не погас. — Реакция на стресс. Плод чувствует диссонанс. Конфликт. — Норен... — выдохнула Сая, глядя на него сквозь туман боли. — Пожалуйста... Он посмотрел на неё, и его губы растянулись в чём-то, что должно было быть улыбкой, но было жуткой гримасой. — Ты всё ещё цепляешься за него? За призрак? Он мёртв, Сая. Тот, кого ты любила. Я — не он. И этот ребёнок... — он бросил взгляд на её живот, и в нём промелькнуло настоящее, леденящее отвращение, — ...это ошибка. Пятно. Напоминание о слабости, которую я когда-то испытывал. Я ненавижу его. И тебя тоже. Слова падали, как отточенные лезвия, в абсолютной тишине. Даже Гармадон онемел от ужаса. Затем Норен внезапно расслабился в его захвате. Фиолетовый свет в его глазах погас, оставив лишь пустые, тёмные орбиты. Он выглядел вдруг страшно уставшим. — Вам всем стоит меня бояться, — прошептал он так тихо, что слышно было только Гармадону. — Потому что это не я. Это... что-то, что смотрит изнутри. Оно старше. Умнее. Оно ненавидит всё это. И оно хочет, чтобы всё закончилось. Он закрыл глаза. И когда открыл их снова, они были снова его — карими, полными невыносимой муки и осознания. Он посмотрел на Сайю, на её страдающее лицо, и настоящая, человеческая боль исказила его черты. — Прости... — выдохнул он. — О, Первый Мастер... прости... А потом пространство вокруг него заколебалось. Не так, как при телепортации Ву или Гармадона. Оно **завибрировало**, словно его тело стало несовместимо с реальностью. Воздух вокруг него засверкал, как мираж в жару, и его фигура начала терять чёткость, расплываться. — Нет! — закричал Ллойд, пытаясь броситься вперёд, но Коул удержал его. Норен посмотрел на них в последний раз. Его губы шевельнулись, но звука не было. Потом он просто... растворился. Не с хлопком, не со вспышкой. С тихим шипением, как угли, залитые водой. На том месте, где он стоял, осталась лишь вмятина в полу от его ног да слабый запах озона и горького миндаля. И лежащая на полу, будто выпавшая из его кармана, когда он бился, — маленькая, засохшая веточка вишни, которую он сорвал в саду утром. В знак того, что где-то внутри ещё оставался тот, кто помнил о красоте. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только сдавленными рыданиями Саи и тяжёлым дыханием Ллойда, который смотрел на свои сломанные, неестественно выгнутые пальцы, а затем — на пустое место, где только что был его брат. И понимал, что худшее из его видений начало сбываться. Только не так, как он думал. Маска не убивала Норена. Она, или то, что заставило его её взять, убивало в нём всё человеческое. И теперь этот пустой, наполненный древней ненавистью сосуд был на свободе. А они остались здесь, с болью, страхом и ребёнком, чей отец только что признался в ненависти к нему. Буря вернулась. И на этот раз её имя было — потеря.