Ночной патруль, дневные сны и прощания

Монастырь превратился в кузницу. Вся доступная площадь лаборатории и прилегающих помещений была заставлена столами, заваленными компонентами. Процесс был налажен, как конвейер, но конвейер отчаянный, работающий на износ. **Зейн** стоял у первой станции. Его пальцы, точные как хирургические инструменты, собирали микроскопические кристаллические схемы, извлекая из образцов с острова и остатков серебристого материала крошечные, но мощные фрагменты. Он не делал цельные патроны — ресурсов не хватало. Он создавал **зарядные элементы**, сердцевины будущих снарядов. — Точность нанометра, — монотонно комментировал он, хотя никто уже не слушал. — Любое отклонение снизит эффективность на 73%. **Кай** брал эти элементы. Его задача была самой опасной. Используя пламя не для разрушения, а для ювелирного контроля, он заключал хрупкий кристалл в оболочку из специального сплава, который должен был раскрыться при ударе, высвобождая энергию. Пот лил с него градом, он работал в специальных очках, его лицо было искажено предельной концентрацией. Одна ошибка — и заряд мог детонировать прямо здесь. — Горячо… чертовски горячо… — бормотал он, но руки не дрожали. **Джей и Скайлор** работали в паре. Джей, с помощью своих способностей, наводил на готовые оболочки статический заряд, который должен был стабилизировать полёт. Скайлор же мягкими потоками воздуха проверяла аэродинамику, отбраковывая снаряды с малейшим дисбалансом. — Этот виляет, — говорила она, и Джей, кряхтя, отправлял снаряд в переплавку. — Эй, я над ним полчаса колдовал! — А он полетит в молоко. Дальше. **Ния и Коул** занимались финальной сборкой и упаковкой. Ния погружала готовые снаряды в охлаждающий раствор на основе воды, чтобы снять остаточное напряжение металла. Коул, с своей богатырской силой, аккуратно укладывал их в специальные ячейки амуниционных ящиков, проложенные амортизирующим гелем. Каждый ящик содержал всего двенадцать снарядов. Они были на вес золота. Хуже — на вес жизни. **Ву и Гармадон** не участвовали в производстве. Они патрулировали стены, их чувства, магические и инстинктивные, были напряжены до предела, выискивая любые признаки приближения полутьмы или активности двойника. И так, смена за сменой, они работали. Ночные вылазки с готовыми снарядами совершали по очереди. Кай и Зейн, используя «Небесный странник» на минимальной мощности, вылетали под покровом темноты, чтобы расчистить периметр, используя один-два снаряда за раз. Джей и Скайлор ходили пешком через канализационные туннели, нанося точечные удары по мелким скоплениям. Ния и Коул охраняли монастырь. Каждая вылазка была игрой со смертью. Каждый потраченный снаряд сокращал их и без того скудный запас. **Ллойд** не участвовал в производстве или вылазках. Его задача была другой, не менее важной. Он был якорем. Он оставался с Сайей и Лианой. И сегодня, когда Сая, измождённая тревогой и бессонницей, наконец позволила себе заснуть под наблюдением Мисако, Ллойд остался один с малышкой в её покоях. Лиана не спала. Она лежала в своей колыбели и смотрела на Ллойда большими, тёмными, доверчивыми глазами. Потом протянула к нему ручки. Ллойд взял её, устроившись в кресле у камина. Он осторожно качал её, тихо напевая. Малышка уткнулась носиком в его шею, её дыхание стало ровным и глубоким. Она заснула, крепко сжимая кулачком край его куртки. И во сне она прошептала: — Папа… Ллойд замер. Он смотрел на это хрупкое существо, полностью доверявшее ему, видящее в нём защиту и любовь. Его сердце переполнилось такой болезненной нежностью и такой острой болью за Норена, что он сжал глаза. Он не был её отцом. Но в этом тёмном мире, в этой осаде, он был всем, что у неё было. И он поклялся про себя, что сделает всё, чтобы у неё был шанс узнать настоящего отца. Чтобы Норен вернулся. Чтобы этот ребёнок не вырос с пустотой в месте, где должно быть имя «папа». **В городе** Норен двигался как призрак. Он использовал последние патроны в пистолете с ледяной, отчаянной экономией. Один выстрел — чтобы расчистить путь через завал из полудней. Другой — чтобы отсечь щупальце, потянувшееся к группе забаррикадировавшихся в магазине людей (он не стал показываться, просто выстрелил из темноты и исчез). Третий… третий он потратил, когда наткнулся на своего двойника. Тот стоял посреди площади, окружённый новообращёнными, его фиолетовые глаза glowed в полумраке. Норен выстрелил не в него — в массу полутьмы у его ног, пытаясь разрушить связь. Серебристая вспышка озарила площадь. Двойник даже не дрогнул, лишь повернул голову. И тогда из тени за спиной Норена вынырнуло ещё одно щупальце, которое он не заметил своим одним глазом. Оно вонзилось ему в бок, чуть ниже рёбер. Не пронзило насквозь — оно **вошло**, как раскалённый штык, и вырвалось обратно, оставив рваную, ужасную дыру. Боль была такой, что мир померк. Норен рухнул, уронив пистолет. Он видел, как двойник медленно идёт к нему, и собрал последние силы. Он не стал стрелять последним патроном. Он ударил Ветром — не атакуя, а создав стену пыли и обломков между ними. И побежал. Вернее, пополз, потом попытался встать, и снова побежал, прижимая ладонь к сочащейся кровью и чем-то чёрным, липким ране. Он нашёл укрытие — полуразрушенную часовню на заброшенном кладбище. Завалился внутрь, за порог, и скатился по стене на пол. Каждый вдох отдавался огнём в боку. Он знал, что это конец. Инфекция от полутьмы, потеря крови… Он чувствовал, как холод расползается от раны по всему телу. Он закрыл глаза, готовясь к тьме, которая на этот раз будет окончательной. И тогда он услышал шорох. Шаги. Осторожные, тяжёлые. Не скользящие шаги твари. Человеческие. Адреналин, последние крохи сил. Его пальцы нащупали пистолет. Он поднял его дрожащей рукой, направив на дверной проём. Затвор был взведён. Последний серебристый патрон ждал своего часа. В проёме показалась фигура. Большая, коренастая, в знакомой, потрёпанной броне. **Коул.** Норен не выстрелил. Его рука дрогнула и опустилась. Пистолет со стуком упал на каменный пол. В его одном глазу отразилось не облегчение, а новая, страшная боль. Коул, увидев его состояние, остолбенел. Его лицо исказилось ужасом. — Норен… Боже… — Он сделал шаг вперёд. — Стой! — хрипло выкрикнул Норен, и это усилие заставило его закашляться, на губах выступила пена с примесью чёрного. — Не… не подходи. — Ты умираешь! Мне нужно помочь! — Ты не понимаешь! — голос Норена сорвался на крик, полный отчаяния. — Рана… она от *него*. От этой твари. Я… я заразен. Это не просто яд. Это… это её часть. Если ты коснёшься меня, она может перекинуться. Испортить тебя. Я не позволю. — Я позову других! Зейна, Ву! Они что-нибудь придумают! — Нет! — Норен тряхнул головой, и по его бледному, залитому потом лицу потекли слёзы. — Не надо. Просто… оставь меня. Это… это то, чего я заслуживаю. За всё. За боль, что принёс. За ложь, в которую превратил свою жизнь. Просто… уйди, Коул. Пожалуйста. Это последнее, о чём я прошу тебя как о друге. Коул стоял, сжав кулаки. Его тело дрожало от противоречивых порывов — броситься вперёд, схватить его, нести, спасать любой ценой… и услышанной просьбы. Просьбы оставить умирать. — Я не могу, — прошептал он. — Ты же… ты же брат. Он сделал ещё шаг. Норен закрыл глаза. На его лице осталось только бесконечное утомление. Он поднял руку — не для атаки. Слабый, почти неосязаемый поток воздуха поднялся с пола, подхватил пыль и легонько, но неотвратимо, толкнул Коула в грудь. Это было не отталкивание врага. Это был последний, нежный, но твёрдый **отпор** друга, который защищал его даже от самого себя. Коул, не ожидавший этого, отступил на шаг, споткнулся о порог и сел на землю. Когда он поднял взгляд, Норена в часовне уже не было. Только пятно тёмной, почти чёрной крови на камнях и лежащий рядом пустой пистолет. И тишина, нарушаемая лишь далёким воем полутьмы и собственным бешеным стуком сердца Коула в ушах. Он остался сидеть там, на холодной земле, смотря в пустоту, где только что был его лучший друг, принявший решение умереть в одиночестве, чтобы не заразить их своим падением. И впервые за всю свою жизнь, непоколебимый Коул, скала команды, тихо и безнадёжно заплакал, понимая, что только что, возможно, в последний раз видел Норена живым. И что этот прощальный подарок — одиночество — был самой жестокой вещью, которую Норен мог для него сделать.