Молчание скалы

Коул вернулся в монастырь на рассвете, когда первые лучи солнца, бледные и бессильные, пытались пробиться сквозь вечную дымку, нависшую над городом. Он вошёл не через ворота, а перемахнул через стену в самом дальнем, неохраняемом месте, где камни были ниже. Его движения были механическими, лишёнными обычной мощной грации. В правой руке, сжатый в белых от напряжения пальцах, он нёс **его**. Пистолет. Тот самый, с серебристой гравировкой и пустым, зияющим магазином. Он прошёл по двору, не обращая внимания на Зейна, который проводил утреннее сканирование периметра, и на Кая, выходившего из кухни с дымящейся кружкой. Они окликнули его, но он не отреагировал. Он шёл прямо, как снаряд, к главному зданию, его взгляд был устремлён куда-то вглубь себя, в тот холодный камень часовни и в пустоту, оставшуюся после исчезновения Норена. Войдя внутрь, он направился прямо к лаборатории. Там, не говоря ни слова, он положил пистолет на центральный стол, рядом с незаконченными компонентами для новых снарядов. Металл о стукнулся о дерево глухим, финальным звуком. Затем Коул развернулся и вышел, оставив всех в полном недоумении. — Коул? — позвал Кай, но тот уже скрылся в коридоре. Лили нашла его на крыше самой высокой башни. Он сидел, подтянув колени к груди, спиной к городу, и смотрел не на чёрное пятно полутьмы, а на чистое, холодное небо на востоке. Его лицо было пустым. Не грустным, не злым. **Пустым**. Как выветренная скала, с которой стёрли все следы. — Коул? — она подошла осторожно, села рядом, не касаясь его. — Что случилось? На вылазке? Ты... ты вернулся один? Где пистолет? Он не ответил. Не шевельнулся. Казалось, он даже не слышал её. — Коул, пожалуйста, поговори со мной. Я вижу, что ты не в себе. Что-то произошло. — Она положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, как от удара, и резко отстранился. Его взгляд, наконец, упал на неё, но в нём не было узнавания. Была лишь ледяная стена, возведённая за считанные часы. — Не трогай, — прохрипел он, и его голос был чужим, ржавым от неиспользования. — Почему? Коул, это я, Лили! — Знаю, — коротко бросил он и снова отвернулся к небу. Разговор был окончен. Она пыталась ещё минут пятнадцать. Говорила о Лиане, о том, как та сегодня впервые перевернулась на животик. О новых снарядах, которые получаются лучше. О том, как все волнуются. Она умоляла, злилась, плакала. Коул оставался непроницаемым. Он просто сидел, и его молчание было громче любого крика. В конце концов, Лили, с разбитым сердцем, ушла, пообещав себе, что вернётся позже. **В лаборатории** пистолет изучали. Зейн сканировал его, Кай и Джей обсуждали, где Норен мог его найти. Ву смотрел на оружие с мрачным предчувствием. — На нём... остаточные энергетические следы, — сказал Зейн. — Сильный выброс энергии полутьмы и... биологические следы. Кровь. Принадлежащая Норену. Уровень загрязнения тёмной субстанцией — 87%. Это оружие было в эпицентре чего-то серьёзного. — Где же тогда сам Норен? — спросил Джей. — И почему Коул принёс только пистолет? Гармадон стоял в стороне, наблюдая за пистолетом, но его мысли были с сыном. Он видел выражение лица Коула, когда тот вошёл. Он знал этот взгляд. Взгляд человека, который видел нечто, сломавшее ему душу. И этот человек был ближе всех к Норену. Если кто и знал правду, так это Коул. Он дождался, пока все разойдутся по своим делам, и пошёл искать Коула. Он нашёл его там же, на башне. Коул даже не повернул головы при его приближении. — Сын моего сына, — тихо сказал Гармадон, опускаясь рядом на каменный пол. — Я знаю, что ты видел его. Коул не ответил. Но его плечи напряглись на долю секунды. — Он в беде. Тяжёлой. Я чувствую это. И ты — тоже. Ты несешь это в себе, как камень. Но этот камень раздавит тебя, а ему не поможет. — Гармадон помолчал. — Ты можешь не говорить. Но позволь мне... позволь мне увидеть. Коул наконец посмотрел на него. В его глазах, пустых до этого, мелькнула искра животного страха. Страха не за себя, а за то, что Гармадон увидит. За ту сцену. За прощание. — Нет... — Это единственный способ, Коул. Я его отец. У меня есть право. И... сила. Бывший Владыка Разрушения, а теперь просто отец и дед, сосредоточился. Он не стал использовать грубую силу. Он протянул руку и положил её на лоб Коула. Не для атаки. Как Ву когда-то с Нореном — как проводник, как проситель. — Дай мне увидеть, — повторил он, и в его голосе звучала не приказная мощь, а отчаянная, родительская мольба. И образы хлынули. Не чёткие, а обрывочные, окрашенные эмоциями Коула: ужасом, болью, беспомощностью. *Тёмная часовня. Запах пыли, крови и тлена. Фигура, скорчившаяся у стены. Бледное, искажённое болью лицо. Пустая глазница. И эта рана... ужасная, чёрная, пульсирующая дыра в боку. И глаза... глаза Норена, полные не физической боли, а такой душевной муки, от которой у самого Коула сжалось сердце. Его слова: «Не подходи... я заразен... Это то, чего я заслуживаю... Уйди...» И последний, слабый порыв ветра — не атака, а защита. И пустота на его месте.* Гармадон ахнул и отдернул руку, как от огня. Его лицо побелело. Он видел не просто раненого сына. Он видел сына, который искренне верил, что смерть — это его заслуга. Который оттолкнул последнего друга, чтобы спасти его. И в этих глазах, в этой агонии не было ни капли лжи, ни тени того холодного, расчётливого зла, что было у двойника в городе. — Это был он, — прошептал Гармадон, больше себе, чем Коулу. — Настоящий. Он не лгал. Он... он умирал. И мы... мы прогнали его. Мы заставили его поверить, что он монстр. Коул наконец заговорил, его голос был хриплым, едва слышным. — Он просил... чтобы я оставил его. Чтобы я ушёл. Он сказал... что его любовь стала ядом. Гармадон вскочил. В его глазах загорелся огонь, который не был ни демоническим, ни разрушительным. Это был огонь решимости отца, который только что понял, что совершил чудовищную ошибку и должен её исправить любой ценой. — Где? Где ты его видел в последний раз? Коул описал место: заброшенное кладбище, часовня. Гармадон кивнул и, не теряя ни секунды, превратился в вихрь чёрного пламени и исчез с башни. Он обыскал кладбище вдоль и поперёк. Часовню, каждый угол, каждую щель. Он летал над округой, его обострённые чувства искали малейший след, малейшую вибрацию родной крови. Он нашёл только засохшее, чёрное пятно крови на камнях часовни и следы, которые терялись в канализационной решётке неподалёку. Норена там не было. Он либо ушёл глубже в туннели, куда Гармадон не мог последовать в своей нынешней форме без риска обрушить всё, либо... либо его уже нашла полутьма. Или двойник. Гармадон вернулся в монастырь с пустыми руками и каменным лицом. Он собрал Ву, Ллойда, Мисако и тихо, без лишних деталей, рассказал им, что видел в сознании Коула. Что Норен, которого они видели тогда, был невиновен. Что настоящий Норен был и, возможно, всё ещё есть, тяжело ранен и в смертельной опасности, и что они всем своим недоверием подтолкнули его к краю. Ллойд слушал, и его лицо становилось всё жестче. Вина, которую он уже носил в себе, теперь обрела чёткие, ужасающие очертания. Мисако плакала беззвучно. Ву тяжело опустил голову. — Мы должны найти его, — сказал Ллойд. — Прежде чем... прежде чем будет слишком поздно. — Поиски осложнены, — сказал Ву. — Город кишит полуднями. А двойник... он будет охранять или искать оригинал. **Коул** же так и остался на своей башне. Он не пришёл на этот разговор. Он не сказал ни слова о том, что видел, кроме тех, что сказал Гармадону. Он просто сидел, охраняя своё молчание как последнюю святыню, последнюю дань уважения другу, который попросил его об одном — уйти. И он ушёл. И теперь это молчание было его крестом, его покаянием и его клеткой. Лили приносила ему еду и воду, которые оставались нетронутыми часами. Она сидела рядом, иногда говоря, иногда просто молча, деля с ним эту тяжёлую, гнетущую тишину, в центре которой был призрак умирающего Норена и пистолет на столе в лаборатории, как немой свидетель их общей, страшной ошибки и возможной, окончательной потери.