Отражение в тишине

Монастырь Ву жил новой, непривычной жизнью. Вой сирен сменился щебетом птиц, запах гари — ароматом свежеиспечённого хлеба и цветущих поздних хризантем. Город залечивал раны, и ниндзя, впервые за долгое время, позволили себе не дежурства и патрули, а просто... жизнь. Центром этой жизни, её крошечным, но невероятно важным солнцем, стала Лиана. Она росла не по дням, а по часам. Тёмные волосы, доставшиеся от отца, уже вились мягкими колечками, а глаза — большие, карие, с хитринкой — смотрели на мир с любопытством, которое, казалось, впитали от каждого из своих многочисленных "дядь" и "тёть". Сегодня «дежурными няньками» были Коул и Ллойд. Остальные разбежались по делам: Кай и Джей чинили протекающую крышу в восточном крыле (и, судя по крикам, больше спорили, чем чинили), Зейн помогал Ву систематизировать библиотеку, а девушки — Ния, Скайлор и Лили — отправились в город за продуктами и, как подозревал Ллойд, за очередным приданым для Лианы. Коул восседал на полу в гостиной, скрестив ноги, а Лиана, уже уверенно сидящая, но всё ещё требующая страховки, расположилась у него на коленях. Перед ними была разложена целая коллекция: деревянные кубики, тряпичные мячики, погремушки и — гордость Коула — специально вырезанная им из мягкого дерева фигурка медвежонка. — Смотри, Лиана, это мишка, — басил Коул, водя игрушкой перед её лицом. — Ми-шка. Он сильный, как я. Но добрый. Тоже как я. Лиана серьёзно посмотрела на медведя, потом на Коула, схватила игрушку и, издав победный вопль, засунула ухо медведя себе в рот. — Эй! Не ешь его! — засмеялся Коул, осторожно вынимая фигурку. — Он для игр, а не для обеда. Хочешь, построим башню? Ллойд сидел рядом на диване, перебирая какие-то старые свитки, но больше наблюдая за этой парой. Коул был с Лианой не просто нежен — он был естественен. Его огромные, мозолистые руки, способные дробить камни, с невероятной бережностью поправляли ей одеяльце, поддерживали спинку, ловили, когда она начинала заваливаться на бок. И Лили... Лили была рядом всегда, становясь идеальным дополнением. Они не сговариваясь создали тот самый уют, который Ллойд видел только в настоящих семьях. В комнату ввалились Кай и Джей, мокрые, чумазые, но довольные. — Крыша готова! — объявил Кай. — Ни одной дырочки! Ну, почти. — Главное, что над колыбелью теперь сухо, — добавил Джей, плюхаясь на диван рядом с Ллойдом. — О, смотрите, у нас тут ячейка общества растёт! Джей умильно сложил руки и засюсюкал: — Кто тут у нас красавица? Кто тут папина дочка? Точнее, дядина-тётина-всеобщая дочка? Лиана, привлечённая новым голосом, повернулась к Джею, отпустила мишку и требовательно протянула к нему ручки. — О, она хочет к дяде Джею! — Джей вскочил, но Коул, не дав ему сделать и шага, прикрыл Лиану рукой, как дракон сокровище. — Сидеть. Ты грязный и мокрый. Сначала душ, потом ребёнок. — Дискриминация! — возопил Джей, но беззлобно. В этот момент из кухни вышла Лили с подносом, на котором стояли чашки с чаем и тарелка с печеньем. Она подошла к Коулу, поцеловала его в макушку и поставила поднос рядом. — Вы как настоящие родители, — улыбнулась она, глядя на них с Лианой. Кай, жуя печенье, хмыкнул: — Да им уже и своих детей заводить пора. Вон как натренировались. Джей, не унимаясь, подхватил: — Ага, смотрите, Коул и Лили — идеальная ячейка. Им, считай, уже и ребёнок не нужен, у них Лиана есть! Так и живут — душа в душу, нянька в няньку. Лили покраснела, Коул смущённо кашлянул, но руку с плеча Лианы не убрал. — Отстаньте, — буркнул он, но в его голосе слышалась довольная усмешка. Ллойд наблюдал за этой сценой, и в груди разливалось странное тепло. Это было счастье. Хрупкое, но настоящее. Но где-то на периферии этого тепла всегда сидел холодок. Пустота. То место, где должен был быть **он**. Слишком много общего. Когда Кай и Джей ушли переодеваться, Лили ушла готовить обед, а Лиана, наевшись и наигравшись, задремала на руках у Коула, Ллойд тихо встал. — Я выйду, — сказал он. — Прогуляюсь. Коул понимающе кивнул. Он знал этот взгляд Ллойда. Взгляд, который ищет что-то там, где уже ничего не найти. *** Ллойд шёл вдоль берега реки, протекающей у подножия монастырского холма. Вода была спокойной, прозрачной, отражая чистое голубое небо и плывущие по нему редкие облака. Он остановился у старой ивы, склонившей ветви к самой воде, и сел на траву, глядя на своё отражение. Из тихой заводи на него смотрел молодой человек с зелёными глазами, усталым, но спокойным лицом, в простой тёмной одежде. Знакомые черты. И вдруг, словно тень набежала на воду, изображение изменилось. Рядом с его отражением, чуть позади, проявилось другое. Более резкое, более тёмное. Те же черты лица, но старше, суровее. Чёрные волосы, когда-то длинные и собранные в пучок, теперь были коротко острижены, кое-где неровно, словно их обрезали наспех. Густая, неопрятная борода скрывала нижнюю часть лица. Левый глаз был закрыт чёрной повязкой. И в боку, чуть ниже рёбер, зияла страшная рана, из которой, казалось, сочилась не кровь, а сама тьма. Норен. Ллойд не вздрогнул. Он смотрел на это отражение, и в груди щемило. Они были так похожи. И так бесконечно далеки. «Мы как Ву и Гармадон, — подумал Ллойд. — Только наоборот. Они были братьями, которые разошлись во тьму и свет. А мы... мы были разными, но свет в нас был один. И теперь его нет». Он смотрел на отражение брата, и ему казалось, что он видит не просто лицо, а целую жизнь. Скитания. Боль. Одиночество. Жертву. Ветер, тихий и ласковый, тронул его волосы. Просто обычный ветер, каких много. Но Ллойд почувствовал в нём что-то иное. Не физическое прикосновение, а... присутствие. Будто кто-то невидимый положил руку ему на плечо, пытаясь утешить. Он закрыл глаза, отдаваясь этому ощущению. Ветер ласкал его лицо, шептал что-то на древнем, забытом языке, на языке воздуха и свободы. А когда Ллойд открыл глаза, он был уже не на берегу реки. Он стоял в бескрайнем, залитом золотистым светом пространстве. Не было ни земли под ногами, ни неба над головой. Только свет, мягкий и тёплый, как объятие. И в этом свете, в нескольких шагах от него, стояла высокая фигура. Старец с длинной седой бородой, в простых одеждах, с посохом в руке. Его глаза — мудрые, всевидящие — смотрели на Ллойда с добротой и пониманием. Это был Он. Первый Мастер Кружитцу. А рядом со старцем, чуть поодаль, спиной к Ллойду, стоял Норен. Ллойд узнал бы эту спину из тысячи — прямая, но сейчас какая-то... умиротворённая. На Норене была та же простая одежда, что и в отражении, но рана в боку больше не кровоточила. Она затянулась, оставив лишь неровный, тёмный шрам. Повязка на глазу оставалась. — Ты пришёл, — голос Первого Мастера был тихим, но наполнял собой всё пространство. — Я ждал тебя. Ллойд хотел заговорить, но слова застряли в горле. Он смотрел только на Норена. Первый Мастер проследил за его взглядом и мягко улыбнулся. — Он выполнил свой долг. До конца. Как и должно быть. Норен медленно повернул голову. Ллойд увидел его профиль — тот самый, родной, но изменившийся. Иссечённый шрамами, но не искажённый болью. Спокойный. В его единственном глазу, когда он встретился взглядом с Ллойдом, не было ни страдания, ни отчаяния. Была бесконечная, тёплая печаль и... любовь. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Первый Мастер поднял руку и кивнул Норену. Легко, едва заметно. Кивок, полный значения. Разрешение. Благословение. Норен ответил ему коротким кивком и, повернувшись к Ллойду уже всем корпусом, задержал на нём взгляд ещё на мгновение. В этом взгляде было всё: прощание, благодарность, гордость и вера. Затем он сделал шаг назад. И ещё один. И пошёл — не по земле, а вверх, в бескрайнее золотистое небо. Его шаги были лёгкими, невесомыми, и с каждым шагом он словно таял, растворяясь в свете, становясь частью ветра, частью неба, частью всего сущего. Ллойд рванулся было за ним, но невидимая сила удержала его на месте. — Норен! — крикнул он, и голос эхом разнёсся по бескрайнему пространству. Норен не обернулся. Он поднял руку, прощаясь, и продолжил свой путь, пока совсем не исчез в сиянии, оставив после себя лишь лёгкое дуновение ветра, коснувшееся лица Ллойда. Ллойд стоял, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по его лицу, но это были не только слёзы потери. В них была и благодарность. За то, что увидел. За то, что знает теперь: его брат не просто исчез. Он ушёл туда, где заканчиваются все бури и начинается покой. К Первому Мастеру. Домой. Первый Мастер мягко коснулся его плеча. — Он слышит тебя, Ллойд. Всегда будет слышать. В каждом дуновении ветра. В каждой улыбке твоей племянницы. В твоей собственной силе, которую он тебе оставил. Вы — одно целое. И это никогда не закончится. Ллойд повернулся к старцу, но тот уже таял, растворяясь в свете, как и Норен. — Береги их, — был последний шёпот. — И себя. *** Ллойд открыл глаза. Он сидел на том же месте, под ивой, у реки. Солнце стояло уже ниже, но воздух был всё так же тёпел. По его щекам текли слёзы, но на душе было... светло. Впервые за долгое время — светло и спокойно. Ветер, тихий и ласковый, снова тронул его волосы. Но теперь Ллойд знал. Это был не просто ветер. Он улыбнулся, вытер слёзы и поднялся. Пора было возвращаться. Туда, где его ждали. Где росла Лиана — живое напоминание о том, что любовь сильнее смерти и тьмы. Когда он вошёл в гостиную, Коул всё ещё сидел на полу, но Лиана уже проснулась и сидела у него на коленях, пытаясь схватить его за нос. — А, явился, — проворчал Коул, но в его голосе была теплота. — Иди сюда, помогай. Она хочет есть. Ллойд подошёл, взял Лиану на руки. Девочка посмотрела на него своими большими карими глазами, улыбнулась беззубым ртом и потянулась к его лицу. Маленькая ладошка легла ему на щёку. Ллойд закрыл глаза и почувствовал лёгкое дуновение ветерка, коснувшееся его и Лианы. Как привет. Как обещание. Как напоминание о том, что тот, кто ушёл по небу, всегда будет рядом. В каждом вздохе, в каждом движении воздуха, в каждом ударе сердца его дочери. — Всё хорошо, — тихо сказал Ллойд, глядя на Лиану и чувствуя руку Коула на своём плече. — Теперь всё будет хорошо.