Возвращение

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола, сочащаяся из старого дерева. Первым пришло ощущение — под спиной было что-то мягкое. Не камень подвала, не холодная земля убежища, не мокрая решётка канализации. Мягкое, чистое, пахнущее травами. Норен открыл глаз. Один. Левый. Правый был всё так же закрыт повязкой — он чувствовал её ткань на лице. Он лежал в небольшой, но светлой комнате. Сквозь занавешенное окно пробивался мягкий утренний свет. Простая деревянная мебель, старый комод, на стене — вышитое полотенце с узорами, которые показались ему смутно знакомыми. Он попытался сесть и замер, ожидая вспышки боли в боку. Но боли не было. Он осторожно коснулся того места под рёбрами, где зияла та ужасная рана. Под рубашкой, надетой на него, чувствовался неровный, затянувшийся рубец. Но внутри ничего не болело. Не жгло. Не горело чёрным огнём. Норен медленно поднялся. Тело слушалось. Слабость была, но не та, смертельная, от которой подкашиваются ноги. Обычная слабость после долгого сна. Он подошёл к двери, толкнул её. Коридор. Старый, скрипучий пол. Запах свежего хлеба и утреннего дыма. Он узнал этот запах. Так пахло в Ниндзяго. В мирном Ниндзяго, каким он был до всего кошмара. Норен вышел на крыльцо. Он стоял на пороге небольшого дома, каких много было в ремесленных кварталах. Вокруг — чистые, мощеные улочки, по которым спешили по делам горожане. Дети бегали с деревянными игрушками. Женщины несли корзины с рынка. Никакой полутьмы. Никакого страха. Только обычная, будничная жизнь. Норен сделал несколько шагов. Его обрезанные, неровно отросшие волосы шевелил лёгкий утренний ветерок. Густая, неопрятная борода скрывала нижнюю часть лица. Повязка на глазу придавала ему вид то ли пирата, то ли нищего воина. Прохожие косились на него, но не с ужасом, а с обычным городским любопытством. Ещё один странный тип, мало ли их. Он шёл по городу, не зная куда, просто впитывая увиденное. Рынок работал. Лавки были открыты. На углу музыкант играл на свирели, и дети танцевали вокруг. Норен остановился, вглядываясь в лица. Ни одного знакомого. Ни одного врага. Только мирные люди, живущие своей жизнью. Как долго он был... там? Где «там»? Последнее, что он помнил — тьму, втягивающуюся в него, и ощущение, что он рассыпается на атомы. А потом — пустота. А потом — эта комната. Он пытался понять, но понимание не приходило. Он бродил по городу весь день. Заглядывал во дворы, сидел на скамейках в скверах, наблюдал за детьми, играющими в салочки. К вечеру он оказался на окраине, у подножия холма, на вершине которого, он знал, стоял монастырь Ву. Он не пошёл туда. Не решился. Вместо этого он нашёл старую, полуразрушенную беседку в заброшенном саду, сел на покосившуюся скамейку и просидел там до темноты, глядя, как зажигаются огни в городе внизу. Мысли были тяжёлыми, как камни. Что произошло? Почему он жив? И главное — что теперь? Там, наверху, в монастыре, его семья. Сая. Лиана. Ллойд. Коул. Все, кого он любил и кого предал — нет, не предал, но чью жизнь сделал кошмаром. Они, наверное, ненавидят его. Если вообще знают, что он жив. Может, они уже похоронили его. Может, у них новая жизнь, и его появление всё разрушит. Он просидел в беседке всю ночь, глядя на звёзды и слушая, как ветер играет в кронах старых деревьев. Ветер... Он чувствовал его. Не как свою силу, а как друга, молчаливо сидящего рядом. Ветер не бросил его. Утром, когда солнце снова залило город золотом, Норен принял решение. Он поднялся и медленно, шаг за шагом, направился вверх по холму, к монастырю. Он не прятался. Он шёл прямо по дороге, через ворота, во внутренний двор. И там он их увидел. Все были в сборе. Коул сидел на скамье, держа на коленях маленькую девочку с тёмными кудряшками — Лиану. Ллойд стоял рядом, опираясь на меч. Кай и Джей о чём-то спорили у колодца. Зейн читал свиток, сидя на ступенях. Ния и Скайлор развешивали бельё. Ву и Гармадон, оба в простых одеждах, сидели за столом под навесом и пили чай. А у входа в главный зал стояла Сая. Она штопала какую-то детскую вещицу и подняла глаза первой. Норен замер в нескольких шагах от них. Первым его заметил Джей. Его рот открылся, и спор с Каем оборвался на полуслове. Кай проследил за его взглядом и застыл. Зейн уронил свиток. Коул прижал Лиану к себе, его лицо стало белым как мел. Ллойд медленно повернулся, и его глаза расширились. Гармадон встал, расплескав чай. Ву замер с чашкой у губ. Тишина упала на монастырский двор, тяжёлая, как камень. Норен смотрел на них. Он видел шок, неверие, и в этих взглядах читал всё то, что боялся увидеть больше всего. Боль. Недоверие. Может быть, ненависть. Он перевёл взгляд на Саю. Она стояла, не двигаясь, уронив шитьё на землю. Её лицо было бледным, глаза — широко раскрытыми, полными такой сложной гаммы чувств, что невозможно было разобрать ни одного. Шок. Боль. И что-то ещё... что-то холодное, что Норен принял за неприятие. «Они не рады мне, — подумал он с ледяной ясностью. — Я ошибся. Мне не место здесь». Он смотрел на Саю, и её молчаливый, ледяной взгляд подтверждал его самый страшный страх. Она не бросилась к нему. Она не плакала. Она просто смотрела, и в этом взгляде не было тепла. Норен не знал, что за этим холодом скрывается защита, которую она выстроила за месяцы скорби, страх, что это снова мираж, что он снова исчезнет. Он видел только лёд. Он не сказал ни слова. Просто стоял под их взглядами, с повязкой на глазу, с обрезанными волосами, с бородой, превратившей его почти в незнакомца. Двор монастыря замер в напряжённой тишине, нарушаемой лишь далёким пением птиц да лёгким шелестом ветра, который, казалось, затаил дыхание вместе со всеми. Норен Гармадон вернулся. Но возвращение ли это было? Или начало новой, ещё более мучительной главы?