Глава 9. Люди бегут от себя

— Катя, ну почему?! — прокричал бурят, переминаясь с ноги на ногу под окнами. Голос срывался, разлетался по двору, застревал между панельных стен. — Я специально пришёл... ни свет ни заря, на! Комната словно вздрогнула. От распахнутого окна потянуло сыростью и колким утренним морозом, будто с улицы ввалилось чужое, недоброе дыхание.  Катя поёжилась и машинально подтянула рукава школьной формы, хотя ткань всё равно не спасала. Холод ощущался почти физически — он лип к коже, пробирался под одежду, оставляя после себя неприятное оцепенение. Она резко обернулась к двери. Мама уже носилась по комнате, собираясь на работу: щёлкали замки сумки, шуршала ткань пальто, слова срывались с губ вполголоса и тут же терялись. Всё происходило слишком быстро и слишком рано. Надо это прекращать, — навязчиво мелькнуло в голове. Мысль была резкой, как укол. Катя глубоко выдохнула, словно надеялась вместе с воздухом выпустить раздражение и усталость, накопившиеся за последние дни. — Будаев, до учёбы целый час! — крикнула она вниз, закатывая глаза и чувствуя, как голос звучит жёстче, чем хотелось. — Я подожду, на, — рассеянно ответил парень. Он смотрел вверх с таким выражением, будто искал её взгляд, надеясь, что расстояние и стекло не станут преградой. Катя сжала губы. — Ничего не выйдет, Бяш! — повысила она голос и потянулась к раме. Смирнова уже собиралась захлопнуть окно, но парень не собирался сдаваться. Его крики становились громче, настойчивее, явно рассчитанными на весь двор, на чужие окна, на случайных свидетелей. — Ты всегда такая критичная, на! Но мне это даже нравится… — Бяш, уходи, пожалуйста, — сказала Катя тише, почти с мольбой, и всё-таки закрыла окно. Стекло отрезало уличный шум, и комната сразу стала глухой, чужой, словно в ней погас свет. Катя медленно отошла и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы накрыли внезапно, без предупреждения. Тушь поплыла, оставляя тёплые чёрные дорожки по щекам. Мир так жесток, — билась мысль, пока она закрывала лицо руками. — Мы любим тех, кто не любит нас… С момента на катке прошла неделя, но она ощущалась слишком болезненно. Каждый раз натыкаясь глазами на болтающих Киру с Ромой, её сердце предательски пропускало удар.  Когда они всей компанией выбирались на прогулки, Смирнова делала вид что не замечает, но каждый раз ловила на себе тревожный взгляд. Кира смотрела с тоской, от которой тошнило. Всхлипы становились всё чаще. Плечи дрожали, дыхание сбивалось. Ей нужно было остановиться, взять себя в руки, прежде чем выйти из комнаты. Собраться. Надеть привычную маску спокойствия. Сделать вид, что всё в порядке. Но утро не собиралось щадить. В дверь постучали. Коротко, требовательно. Потом послышались шаги и шорохи из коридора. — Екатерина! — крикнула мама так, будто Катя провинилась в чём-то серьёзном. Она поспешно вытерла слёзы, глянула на своё отражение, поправила форму и вышла. — За тобой пришли, одевай куртку и марш в школу. Катя приоткрыла рот, пытаясь на ходу придумать оправдание, но не успела. — Джентльмен, Будаев! Не ожидала от тебя такого… — начала мама, одновременно её бывшая классная руководительница. В голосе звучала и ирония, и недовольство. — Помню я, как пять лет назад… Бяша кашлянул и уткнулся носом в ворот куртки. Вид у него был такой, будто он мечтал раствориться в стене. Мама бросила на Катю ещё один тревожный взгляд и уже мягче добавила: — Не заставляй парня ждать, дочка. Катя молча накинула куртку, натянула ботинки и, не поднимая глаз, схватила сумку и вышла из квартиры. Подъезд встретил запахом сырости и гулким эхом шагов. Бяша шёл рядом, старательно соблюдая дистанцию, будто боялся случайно задеть. На улице ещё держались сумерки. Фонари догорали, асфальт блестел от ночной влаги, двор казался полупустым и сонным. — Кать… — нерешительно начал он, почесав затылок. — Ты только Ромке не говори, он убьёт меня, на. Катя резко остановилась и посмотрела на него. — С чего бы это? — устало спросила она. Бяша криво усмехнулся и сунул руки в карманы куртки глубже, когда они наконец вышли из подъезда.  — Ну… ты же знаешь его, на. Он вспыльчивый. Смирнова хмыкнула, отвела взгляд и пошла дальше.  — Да ничего не сделает твой Ромка. Никогда не делал. — Всё равно… — пробормотал парень. — Мне как-то не по себе, на. Они шли молча. Шаги звучали слишком громко, будто улица внимательно слушала. Катя чувствовала, как внутри всё сжимается — от холода, от сегодняшних мыслей, от этого неловкого, тянущего соседства сбоку. — Зачем ты вообще пришёл? — спросила она, не поворачивая головы. Бяша помолчал, затем пожал плечами. Его глаза сверкнули и он смущенно их отвел, словно пытался спрятаться.  — Хотел убедиться, что ты доберешься в безопасности, на. Катя сжала руки в карманах. — Я тебе уже всё сказала. — Знаю. — Он кивнул. — Но вдруг ты передумаешь. У старого дуба девушка остановилась и посмотрела в глубь леса, напряженно выдохнула. Прикрыв глаза всего лишь на секунду, собираясь с мыслями. Катя повернулась к парню, который прожигал её взглядом.  — Я не передумаю, Бяш. Он вздохнул тяжело, словно этот ответ окончательно что-то добил. — Ладно… Я просто хотел попробовать ещё раз. Бурят шёл рядом, глубже зарываясь в меховой воротник куртки. Несколько раз собирался заговорить, но каждый раз останавливался. — Ты злишься? — наконец спросил он. — Нет. — Катя ответила слегка раздраженно. — Я устала. — Из-за меня? Девушка остановилась и медленно повернулась.  — Из-за всего. Не надо всё на себя тянуть. Будаев кивнул, хотя по глазам было видно — всё равно тянет. — Зато я честный, на. — Честность — это не когда приходят под окна в семь утра и ставят человека перед фактом. Бяша засмеялся слишком громко, словно хотел скрыть истинные эмоции. — Я думал, вдруг ты обрадуешься. Ответа не последовало. Они шли ещё несколько минут. Холод пробирался под куртку, а внутри оставалась пустота, будто все слова давно сказаны, но от этого не стало легче. — Знаешь, — вдруг сказал Бяша, — я ведь правда старался, на.  Катя сжала пальцы в кулаки. — Я знаю. И именно поэтому прошу: не надо больше так. — А если я не смогу? — тихо спросил он. У школьных ворот она остановилась. За оградой мелькали фигуры — смех, дым, суета чужих жизней. — Тогда тебе будет больно. И мне тоже. Но это не значит, что я изменю ответ. Он кивнул. Медленно. Будто каждое движение давалось через усилие. — Ладно, на. Они постояли ещё секунду — слишком долго для прощания и слишком мало для чего-то большего.

***

Ромка был обеспокоен поникшим состоянием друга: весь день тот ходил будто в воду опущенный, сгорбленный, отрешённый. На нём не было лица — ни привычной ухмылки, ни колких взглядов. На любое обращение он отвечал односложно, а на предложение покурить лишь раздражённо отмахивался и глубже зарывался носом в ворот кофты, будто пытался спрятаться от чужих глаз и собственных мыслей. Это было не похоже на Бяшу. И Ромку это бесило. — Да чё с тобой такое? — на одной из перемен он не выдержал, резко прижав лучшего друга к холодной стене. Ладонь упёрлась рядом с плечом, отсекая путь. Тот дёрнулся и поднял глаза — испуганные, слишком живые для обычной хандры. Он уставился на Рому так, словно видел его впервые. — Объяснишь, может, не? Бурят вывернулся, грубо оттолкнув парня, и принялся нервно поправлять ворот кофты. Пальцы дрожали, хоть он и пытался этого не показывать. С презрением скользнув взглядом по Ромке — больше защитным, чем настоящим, — он всё же выдавил: — Вот за сигой и расскажу. Пятифан хмыкнул, будто принял правила игры, и сунул руки в карманы. Больше давить не стал — знал, когда лучше отстать. Они молча направились к курилке, не глядя друг на друга. Улица встретила их резким, колючим морозом. Воздух обжёг лёгкие, и Рома сильнее застегнул молнию на олимпийке, машинально втянул голову в плечи. Под ногами хрустел подмёрзший снег, где-то вдалеке гудела машина. Всё вокруг казалось слишком громким на фоне их молчания. Когда парни дошли до излюбленного места, Ромка вытащил из кармана спортивок помятую пачку сигарет и протянул её другу. Бяша взял одну сразу, слишком быстро — будто только этого и ждал. Щёлкнула зажигалка, огонёк дрогнул на ветру, но всё же поймал фитиль. Первую затяжку он сделал жадно. Слишком жадно. Дым медленно заполнил грудь, разлился теплом, приглушая холод и мысли. Напряжение чуть отпустило, но внутри всё равно что-то скреблось, не давая покоя. Они курили молча, стоя рядом, плечом к плечу, но будто в разных мирах. Ромка иногда косился, замечая, как Бяша слишком часто затягивается, как взгляд упирается в одну точку, не цепляясь ни за что. Наконец тот заговорил: — Я поцапался кое с кем… с утра, — сказал он глухо, затягиваясь сильнее обычного. Дым вырвался резким облаком. — Вот и хожу кислый. Ромка фыркнул и криво усмехнулся, словно заранее знал, что там ничего серьёзного быть не может. — С мамкой небось? Бяша замер всего на секунду. Этого хватило. — Ага, — ложь сорвалась с губ раньше, чем он успел её поймать. Слова отдались неприятным осадком где-то внутри. Врать лучшему другу не хотелось — не по-пацански это. Ромка был тем, кому можно было сказать почти всё. Но именно поэтому правду он и не смог выдавить. Ромка кивнул, приняв ответ без лишних вопросов, и хлопнул его по плечу: — Не парься, братан. — В голосе было привычное, уверенное спокойствие. — И не такие метели нам в ёбла летели! Он рассмеялся и швырнул окурок о стену, придавив его подошвой. Бяша чуть ухмыльнулся — криво, слабо — и повторил за ним. Дым ещё долго тянулся вверх, растворяясь в холодном воздухе. — Спасибо, дружище, — тихо сказал он. Ромка лишь кивнул. А Бяша снова прятал лицо — и то, что так и не смог сказать вслух. Остаток дня прошёл спокойно — без происшествий, без всплесков, без поводов зацепиться за что-то важное. Уроки сменяли друг друга, голоса учителей сливались в однообразный фон, а Ромка механически делал вид, что слушает, думая совсем о другом.  Иногда в памяти всплывало лицо Бяши — его напряжённый взгляд, резкие затяжки, слишком поспешное «ага». Рома ловил себя на том, что возвращается к этому снова и снова, но каждый раз отмахивался: если захочет — сам скажет. После последнего звонка он вышел во двор школы и, не задумываясь, направился к воротам. Там он остановился — в том самом месте, где привык ждать Киру. Это давно стало частью его дня: прийти первым, прислониться к ограждению, поднять глаза к выходу. Минуты тянулись медленно. Поток учеников редел, двор пустел, а Киры всё не было. Ромка сменил позу, сунул руки в карманы и нахмурился. Она обычно выходила почти сразу — иногда с Полиной под руку, иногда одна, но всегда знала, что он ждёт. Прошло ещё немного, и внутри появилось смутное беспокойство — не резкое, а тихое, липкое. Он уже собирался достать ножик, прокрутить его в руке, когда из школы вышла Катя. Она шла неторопливо, будто устав от самого дня, и выглядела непривычно тихой. Заметив Рому, она остановилась. — Ты Киру ждёшь? — спросила она негромко. — Да, — ответил он, не сразу уловив в её тоне что-то странное. Катя отвела взгляд. — Она уже ушла. Давно. Минут двадцать назад. Ромка замер, словно слова дошли не сразу. — Как ушла? — переспросил он. — Куда? — Не знаю, — пожала плечами Катя. — Просто ушла, сказала домой. Она постояла ещё секунду, потом тихо попрощалась и пошла прочь. Ромка остался на месте, глядя в почти опустевший двор. Внутри неприятно сжалось — смесь раздражения и непонимания. Он выдохнул, резко, сквозь зубы, и отвёл взгляд. Ждать больше не имело смысла. Он развернулся и пошёл сам, ускоряя шаг. Асфальт под ногами был холодным, воздух — резким. Мысли крутились хаотично, цепляясь одна за другую: почему не сказала, куда пошла, почему всё сегодня так странно. И именно тогда он заметил её. У поворота, возле входа в лес, под тусклым фонарём стояла Киса. Она была в своей шубке с накинутым капюшоном, руки спрятаны в карманы. Она не выглядела растерянной или спешащей — скорее, так, будто ждала. Когда она подняла взгляд и увидела Ромку, между ними повисла короткая пауза. Он замедлил шаг и остановился напротив. — Ты… че здесь забыла? — спросил он, тише, чем собирался. И в этот момент он понял, что эта встреча — совсем не случайна. — Ну как же что? Я же говорила, мы ещё встретимся, — воскликнула Киса так, словно это было чем-то само собой разумеющимся. — Забыл, что ли? Ромка поморщился. После прошлой встречи ему досталось — не от неё, нет, по другому поводу, от отца. Но неприятный след остался. Не столько боль, сколько тяжёлый, липкий осадок, который не смывался ни временем, ни злостью.  Он тихо выругался себе под нос и, не останавливаясь, продолжил путь к дому. Как и ожидалось, Киса не отстала. Она двинулась следом — легко, почти неслышно. Нелепый, но упрямый преследователь, которому даже не приходит в голову, что его могут не ждать. Через пару шагов она обогнала его и пошла впереди, обернувшись через плечо. — Домой? — ласково промурчала она, растягивая слово. Ромка промолчал. Он решил, что молчание — лучший способ поставить точку, не начиная разговор. Шаги его стали ровнее, взгляд упрямо упёрся в асфальт. — Если ты будешь молчать, я не отстану, — спокойно заявила Киса и внезапно остановилась прямо перед ним. Пятифанов едва не врезался, наткнувшись грудью на её тело. Он раздражённо поднял голову и ещё раз окинул её взглядом: маска, из-под которой смотрели яркие зелёные глаза. Шубка, слегка колыхавшаяся на ветру. Руки в перчатках, где под тканью угадывались острые, почти игрушечные когти.  Всё это выглядело чужеродно и в то же время слишком уверенно — будто она имела полное право быть здесь. — Ну окей, — выдохнул он наконец, сдаваясь. — Что ты предлагаешь? — Пойдём гулять! — оживилась Киса, словно только этого и ждала. Голос стал звонче, движения — резче. Ромка устало прикрыл глаза на секунду. День был тяжёлым: недосказанность с Бяшей, странное исчезновение Киры, это глупое чувство, будто его где-то обошли стороной, не предупредив. Всё навалилось разом, и внутри не осталось ни злости, ни сил — только желание ненадолго выпасть из всего этого. — И куда мы пойдём? — спросил он, открывая глаза. — Сразу скажу: по лесу лазь одна. В твою тусовку я не хочу. Киса фыркнула, развернулась и пожала плечами, будто речь шла о пустяке. — Иногда приходится делать человеческие вещи, — заметила она почти философски. — Как насчёт качелей? Ромка секунду подумал. Потом кивнул. — Погнали. И он сам не сразу понял, почему это слово прозвучало так легко. Площадка зимой выглядела вымершей. Снег лежал неровными островками, утоптанный чужими следами, местами почерневший от грязи. Качели глухо поскрипывали от ветра — промёрзший металл отзывался натужно, будто жаловался. Фонарь рядом мигал, бросая на снег рваный, холодный свет, от которого всё вокруг казалось ещё пустее. Ромка остановился первым. Постоял, втянув голову в плечи, огляделся, будто проверяя, не наблюдает ли за ними кто-то ещё, и только потом молча сел на одну из качелей. Сиденье было ледяным — даже через спортивки холод пробрал до костей. Цепи звякнули сухо, резко. Киса устроилась напротив не сразу. Она постояла пару секунд, словно давая ему время привыкнуть к тому, что она рядом. А потом легко опустилась на качели. Капюшон был натянут глубже обычного, мех на шубке припорошило мелким снегом. Некоторое время они просто раскачивались. Совсем чуть-чуть — без размаха, почти незаметно. Металл скрипел, цепи подрагивали, изо рта вырывался белый пар. — Ты напряжённый, — сказала она вдруг, не поворачивая головы. — С чего ты взяла? — Ромка хмыкнул, но плечи так и остались поднятыми, словно он был готов в любой момент вскочить и уйти. — У тебя дыхание сбивается, когда ты думаешь, — спокойно ответила Киса. — И взгляд бегает. Как у зверя, которого загнали в угол. — Спасибо, — буркнул он. — Очень обнадёжила. Киса тихо усмехнулась. Качели снова скрипнули, ветер протащил по площадке сухой снег. — День плохой выдался? — спросила Киса после паузы. Ромка задумался. Обычно он бы отмахнулся, съехал с темы, сказал что-нибудь привычное — «нормально всё», «забей». Но здесь, в этом зимнем полумраке, под мигающим фонарём, слова будто сами вылезли наружу. — Друг странно себя ведёт, — сказал он наконец. — Целый день как не свой. Курить не хотел, молчал. Вроде сказал, что с матерью поругался… но пиздит. Он сильнее упёрся ботинками в снег, замедляя качели. Киса чуть наклонила голову, словно вслушиваясь не только в слова, но и в то, что между ними. — Ты это чувствуешь, — заметила она. — Да, — кивнул Ромка. — Он мне как брат. Я вижу, когда он врёт. Качели почти остановились. Он уставился вниз, на снег под ногами, испещрённый следами. — А подружка… — продолжил он, уже тише. — Я её после школы ждал. Как обычно. А она взяла и ушла. Даже не сказала. Я стоял, как идиот. На морозе. Последние слова отозвались внутри неприятным холодом, сильнее уличного. Но, сказав это вслух, он вдруг почувствовал, как напряжение слегка ослабевает. Киса тоже остановилась. Соскочила с качелей и подошла ближе, но не вплотную — оставив между ними пространство, заполненное холодным воздухом. — Знаешь, — сказала она негромко, — люди иногда сбегают не от кого-то, а от себя. Это не всегда про тебя. — Ага, — усмехнулся он криво. — От себя, конечно. Очень удобно. — Зато честно, — Киса пожала плечами. — Они слабые. Им проще исчезнуть, чем объяснять. Особенно когда внутри пусто. Ромка поднял на неё взгляд. Зелёные глаза в прорезях маски светились странно — не насмешливо и не жалостливо. Скорее внимательно, почти цепко. — Ты очень странная, — сказал он. — знаешь? — Конечно, — довольно ответила Киса. — В этом и смысл. Она присела рядом — прямо на цепь его качелей. Слишком близко. Металл тихо звякнул, качели чуть дёрнулись. Ромка напрягся, но не отодвинулся, лишь плотнее запахнул куртку. — Зато ты настоящий, — добавила она тише. — Ты ждёшь. Ты злишься, но не врёшь себе. Таких сейчас мало. Пятифан фыркнул, без злости. — Сомнительный комплимент. — Лучший из возможных, — ответила она. Между ними повисла пауза. Не тяжёлая — спокойная. Ветер шуршал по снегу, фонарь потрескивал, где-то вдали проехала машина. Ромка вдруг понял, что плечи опустились, дыхание стало ровнее. Он всё ещё не доверял ей полностью. Всё ещё чувствовал, что рядом с ней нужно держать дистанцию. Но впервые за весь день ему стало чуть теплее — не от одежды, а изнутри. — Ты не обязана была со мной возиться, — сказал он наконец. Киса наклонилась ближе, и он почувствовал, как от неё идёт тепло, неожиданно настоящее. Она прошептала почти игриво: — А я и не обязана. Я просто захотела. Ромка усмехнулся, глядя в сторону. — Вот это меня и пугает. Она тихо рассмеялась, и этот звук странно гармонировал с зимней тишиной. Ромка ещё пару секунд молчал, глядя, как её дыхание растворяется в холодном воздухе. Смех стих, тишина снова сомкнулась вокруг них. Он поёрзал на качелях, словно решаясь на что-то, и наконец выдохнул: — Слушай… а ты вообще кто такая? Киса повернула к нему голову медленно, слишком медленно. В прорезях маски блеснули глаза. — В смысле? — протянула она. — В прямом, — он пожал плечами. — Я у нас тут таких… — он запнулся, подбирая слово, — …сумасшедших раньше не встречал. Она наклонила голову набок — жест вышел до странности кошачьим. Несколько секунд она просто смотрела на него, не мигая, будто взвешивала, шутит он или правда хочет ответ. Потом Киса усмехнулась. — Вот же ты глупенький, — сказала она мягко, почти ласково. — Я же кошка. Ромка фыркнул в очередной раз. — Очень смешно. — А я и не шучу, — отозвалась она спокойно. Она слезла с цепи и встала перед ним, чуть согнув колени, словно присаживаясь на невидимую опору. Снег хрустнул под подошвами. — Кошка... это не кличка, — продолжила Киса. — Это способ быть. Я хожу там, где хочу. Прихожу, когда захочу. И остаюсь только если мне интересно. Она приблизилась ещё на шаг, нарушая дистанцию. Ромка инстинктивно напрягся, но не отодвинулся. — А ты сейчас интересный, — добавила она, почти шёпотом. — Ты больная, — выдохнул он, не зло, скорее растерянно. — Немножко, — охотно согласилась Киса. — Она вдруг протянула руку и едва заметно коснулась его запястья — через перчатку, легко, как проверяют, тёплый ли предмет. Ромка дёрнулся, но ощущение осталось. — Видишь? — сказала она. — Ты не боишься. Ты насторожен. Это разные вещи. Он сжал пальцы, спрятав руку обратно в карман. — А если я скажу, что мне это не нравится? Киса пожала плечами. — Тогда я уйду, — ответила она просто. — Кошки не навязываются. Пауза. — Но ты ведь не скажешь. Ромка посмотрел на неё долгим взглядом. Снег медленно оседал на её капюшон, на край маски. Он вдруг поймал себя на мысли, что она действительно похожа на кошку — не внешне, а тем, как держится: спокойно, уверенно, зная, что мир никуда от неё не денется. — Ты странная, — повторил он тише. — Я предупреждала, — усмехнулась Киса. — Но ты всё равно сел на качели. Она развернулась и снова уселась рядом, раскачав их чуть сильнее. Цепи заскрипели, снег посыпался с сиденья. — И знаешь, — добавила она, глядя вперёд, — людям вроде тебя иногда полезно, чтобы рядом был кто-то… не совсем нормальный. Ромка хмыкнул. — А тебе зачем я? Она улыбнулась — под маской, он это почувствовал. — Потому что ты не пинаешь кошек, — ответила она. — Только собак.  Ромка издал нервный смешок и ещё раз взглянул на Кису. Снег тихо поскрипывал под ботинками, фонарь бросал тусклый свет на её фигуру, обведённую холодным воздухом. Парень встал, делая шаг назад, собираясь уйти, но не смог удержаться от последнего вопроса: — Когда мы встретимся ещё раз? Киса медленно повернула голову в его сторону. Под маской её глаза сверкнули, словно игривый огоньок. Ветер шевельнул мех на капюшоне, и на долю секунды она казалась ещё более нереальной, почти нечеловеческой. — Когда ты проголодаешься, — ответила она тихо, почти шёпотом, и лёгкая улыбка скользнула по её лицу. Ромка замер, ощущая, как слова осели внутри — странно и тяжело, одновременно пугающе и притягательно. Он ещё раз взглянул на неё, потом, с коротким, почти беззвучным вздохом, повернулся и пошёл прочь по заснеженной улице. А за спиной остался лишь лёгкий скрип качелей и тихий шёпот ветра, словно подтверждающий: кошка может вернуться в любой момент.