Глава 10. Холод

Глухой звук стука в дверь промчался по всей квартире, отразился от стен узкого коридора и затих где-то на кухне, словно сама квартира задержала дыхание. Кира еще раз взглянула на папу, который сидел на диване. Он не двигался, только пальцы сжимали край подлокотника чуть сильнее, чем нужно. В глазах мужчины читалась тревога, но он старался не показывать этого. Лицо оставалось спокойным, почти привычно строгим, однако в этом спокойствии ощущалась натянутость, будто оно вот-вот треснет. Он провожал дочь взглядом так, словно пытался запомнить каждую мелочь: как она стоит, как поправляет рукав, как чуть заметно дрожат плечи. — Точно готова? — в последний раз поинтересовался отец, словно боялся негативного ответа. Его голос прозвучал ровно, но в нем проскользнула просьба — остаться, передумать, сказать «нет». — Да, все будет нормально, — заверила девушка и кивнула на прощание, выходя в коридор. Она старалась улыбнуться, но улыбка вышла короткой и осторожной.  Слегка подрагивающей рукой она открыла дверь и сразу встретилась глазами с Ромой. Холодный воздух из подъезда коснулся лица, будто возвращая в реальность. Парень был спокоен, непринужденно улыбнулся и приобнял Воронову. Его жест был уверенным, почти привычным, как будто он делал это сотни раз и точно знал, как именно нужно держать — не слишком крепко, но и не отстраненно. От него пахло холодом улицы и чем-то знакомым, успокаивающим. — Готова? — спросил он, отступая на один шаг, давая ей пространство для выбора. Девушка кивнула и вышла из квартиры, не забыв взять с собой две розы в целлофане. Пленка тихо зашуршала, нарушая напряженную тишину лестничной клетки. Дверь за спиной закрылась мягко, почти бесшумно, но Кира все равно вздрогнула. В груди кольнуло странное чувство — будто она оставляла позади не просто квартиру, а целый кусок новой жизни.  Спускались они молча, лишь изредка поглядывая друг на друга. — До сих пор не верится, что я не была там год, — выдохнула девушка, пихая дверь подъезда.  Металлическая ручка оказалась ледяной. На улице шел снег, белыми хлопьями опускаясь на землю, медленно и тихо, словно мир нарочно замедлялся. Фонари размывали свет в снежинках, превращая двор в нечто нереальное, почти сказочное. Пятифан перекинул одну руку через плечо подруги, словно подбадривал. Его ладонь легла уверенно, согревая даже сквозь ткань куртки, и Кира невольно расслабилась, позволяя себе сделать шаг ближе. — Не ссы, ведьма. Он усмехнулся, будто хотел сказать это легко, но в голосе все равно чувствовалась скрытая ирония. Для него это место давно стало привычным, почти родным, а для нее — чем-то забытым и одновременно пугающе знакомым. Кира подняла взгляд на заснеженные окна дома и вдруг поймала себя на мысли, что боится увидеть в них отражение прошлого — того, от чего она так долго бежала. Дорога до кладбища была тяжелой, хоть и находилось оно всего в пятнадцати минутах от дома. Эти минуты тянулись иначе — вязко, мучительно, словно каждый шаг давался через усилие. Это была не физическая усталость, а моральная боль, которую Кира не хотела терпеть, но и избежать её не могла. Чем ближе они подходили, тем сильнее сжималось внутри, будто что-то медленно, методично стягивало грудь. Для Ромки всё было куда проще, хоть и не менее болезненно. Его бабушка умерла пять лет назад, и за это время парень успел свыкнуться с этой мыслью. Не принять — к такому не привыкают до конца, — но научиться жить с ней, носить её где-то глубоко, не позволяя всплывать каждый день. А вот для Киры, которая была лишь на похоронах, всё это было в новинку. Видеть могилу любимой бабушки — не гроб, не людей в чёрном, не суету прощания, а именно место, где она осталась навсегда, — оказалось куда тяжелее, чем она ожидала. И если бы можно было повернуть время вспять, девушка отдала бы всё, абсолютно всё, чтобы снова увидеть её живой, услышать голос, почувствовать тепло рук. — Знаешь, я до сих пор прокручиваю в голове моменты, когда она была жива, — честно призналась девушка, когда они подходили к кладбищу. Сегодня оно казалось особенно мрачным и пугающим: серое небо давило, ветер гулял между оградами, а чёрные силуэты крестов вырастали из земли, словно немые свидетели чужой боли. — Например? — поинтересовался Пятифан, открывая чёрные ворота входа. Металл тихо скрипнул, звук показался слишком громким. Он пропустил девушку вперёд, сам пошёл следом, задержав взгляд на её напряженной спине. — Знаешь, она всегда готовила для меня много блинчиков на завтрак. Всегда звала меня по-особенному, как будто я была центром её Вселенной… — говорила Кира, минуя могилы. Голос её звучал тише обычного, чуть глуше. Она шла вдоль кладбища по памяти, не оглядываясь, потому что точно знала, куда идти. Эти повороты, эта дорожка — всё отпечаталось в голове в тот день. Этот день не вырвешь из памяти, как ни крути, что бы она ни делала. Он всплывал сам — резкий, болезненный, живой. — Когда мы её хоронили, год назад… — Воронова вобрала воздух в лёгкие, будто его катастрофически не хватало. — Я, по-моему, видела тебя. Это точно был ты. Но мы тогда не поговорили — родители потащили меня в город сразу после церемонии. Парень на секунду задумался, прокручивая в мыслях тот момент. Он хмыкнул, отводя взгляд от затылка девушки. Закрыв глаза, под веками он увидел гроб, чёрный как смоль. Плачущих людей. Услышал чужие всхлипы, почувствовал тяжесть в груди. Вспомнил свои сожаления — о словах, которые не сказал, о шагах, которые не сделал. Он не успел опомниться, когда всем телом налетел на Киру. Открыв глаза, он схватился за ближайший забор около какой-то могилы. Одной рукой подхватил падающую девушку, которая издала протяжный вздох, скорее от неожиданности, чем от боли. — Бля, извини, ведьма… — Ну ты и болван, Рома, — фыркнула она, поправляя белое пальто. Раздражение было привычным, почти механическим. Но уже через минуту она поняла, почему остановилась. Вспомнила. Увидела. Около маленькой лавочки красовались два надгробья. Два деревянных креста с фотографиями. Рядом. Слишком близко друг к другу. Больно. Две подруги, так и не сумевшие поговорить. Две души, связанные под землёй навеки. Девушка ступила на шаг ближе к одному из крестов — и сердце рухнуло в пятки. Голова моментально закружилась, мир повёлся, и она присела на корточки, проводя холодными пальцами по мокрому дереву. Доски были шероховатыми, пропитанными влагой и временем. Из чёрно-белой фотографии на неё смотрела бабушка. Улыбалась так же, как и при жизни. Глаза светились любовью — той самой, без условий и оговорок. — Бабуличка, — прошептала девушка, поглаживая фото большим пальцем, будто надеялась, что это движение дойдёт до неё. Кира аккуратно положила две белые розы между двух могил, затем медленно повернулась ко второй. — Здравствуйте, Каролина, — наклонив голову к правому плечу, сказала она. Голос сорвался на полуслове, когда парень опустился рядом. — Привет, ба, — кивнул он и повернулся ко второй могиле. — Тётя Лида… Неловкое, тяжёлое молчание повисло между ними. Его не хотелось нарушать — слова всё равно были бы лишними. Парень медленно встал, стряхивая снег с коленей. — Пошли на лавочку, — предложил он, протягивая руку и помогая девушке подняться. Лавочка оказалась холодной, сырой, будто впитала в себя весь сумрак этого места. Кира опустилась на неё медленно, осторожно, словно боялась, что если сядет резко что-то внутри окончательно надломится. Рома сел рядом почти сразу, ближе, чем прежде, но всё равно не касаясь. Между ними оставалось пространство. Тоное, натянутое, наполненное несказанным. Несколько минут они просто сидели. Кладбище жило своей странной, отдельной жизнью. Где-то скрипнула калитка, ветер прошёлся по венкам, заставляя пластиковые лепестки тихо шелестеть. Этот звук раздражал, будто напоминал: здесь всё искусственное, кроме боли. Кира смотрела на снег под ногами. Белый, чистый, обманчиво спокойный. — Я ведь почти ничего не помню, — сказала она вдруг, не поднимая головы. Голос был ровным, но слишком тихим. — Из посёлка. Какие-то куски… дом, дорога, лес. И всё. Просто в какой-то момент мы уже жили в городе. Даже когда я иногда приезжала, почти ничего. Рома медленно выдохнул. — Ты была маленькая, — сказал он. — Тебя специально не посвящали. Она усмехнулась, криво. — Конечно. Меня всегда «специально не посвящали». Пятифанов хотел что-то ответить, но промолчал. Провёл ладонью по коленям, словно стирая невидимую грязь. — Ты никогда не спрашивала? — осторожно поинтересовался он. — Спрашивала, — тихо ответила Кира. — Мне говорили, что так просто получилось. Работа, обстоятельства. Что в посёлке стало «неудобно жить». Она наконец подняла взгляд и посмотрела на него. — Но это же не правда, да? Рома встретил её взгляд не сразу. Несколько секунд смотрел куда-то в сторону, на кривые кресты, на тёмные стволы деревьев за оградой. — Нет, — сказал он наконец. — Не правда. Слово повисло между ними тяжёлым грузом. — Мама рассказала мне это намного позже, — продолжил он. — Когда я уже был подростком. До этого она тоже делала вид, что всё нормально. Что вы просто переехали. Кира сжала пальцы на краю лавочки. Холод от дерева пробрался под кожу. — В посёлке начали пропадать дети, — сказал Рома глухо. — Не сразу. По одному. Сначала все думали, что это случайности. Кто-то ушёл в лес и не вернулся, кто-то утонул, кто-то якобы сбежал. Он сделал паузу, словно давая ей время вдохнуть. — Потом стало понятно, что это не так. Что это не просто исчезновения. Что кто-то охотится. Кира почувствовала, как внутри что-то резко сжалось. В ушах появился глухой звон. — Маньяк, — произнёс он без нажима, как констатацию. — Серийный. Его искали долго. Весь посёлок жил в напряжении, хотя делал вид, что всё как всегда. Тоха тогда тоже преехал только. Он коротко усмехнулся. — Мы тогда с ним... в черном гараже, Катьку из мясорубки, — Он сглотнул накопившуюся слюну и сразу же отвел взгляд, нежилая погружаться в воспоминания. — Бля... Кира медленно покачала головой. — Катю? Её тоже что ли... — Ага, — тихо ответил Рома. — Мы спасли её, все нормально потом было. Он глубоко вдохнул. — Маньяка вычислили, когда мне уже тринадцать было. Нашли гандона, упекли в тюрягу. Тогда все решили, что всё закончилось. — А потом что? — спросила она почти шёпотом. — Ну, обычная жизнь, — кивнул он. — С Катей психологи поработали, она нормальной стала. Тогда мы и начали общаться нашей компанией... Рома замолчал, но Кира чувствовала: это ещё не всё. — Но? — тихо сказала она. Пятифан закрыл глаза. — Но после этого начали происходить другие вещи, — сказал он. — Люди больше не пропадали. Дети тоже. Зато начал исчезать скот. Целыми хозяйствами. Иногда находили разорванных, иногда просто пустые стойла. Без следов борьбы. Кира поёжилась, несмотря на пальто. — Говорили, что это звери, — продолжил он. — Волки, медведи, лес. Но… мама говорила, что это было странно, слишком странно.  Рома открыл глаза и посмотрел на Киру. — И самое страшное было не это, — добавил он. — А то, что люди начали привыкать. Перестали задавать вопросы. Просто приняли, что так теперь бывает. Кладбище молчало. — Поэтому мы уехали, — повторила Кира уже уверенно. — Потому что… стало страшно жить среди этого. — Да, — ответил Рома. — Потому что страшнее всего, когда опасность становится нормой. Она опустила голову, чувствуя, как внутри поднимается холодное, тяжёлое осознание. Всё, что она не знала, всё, от чего её пытались защитить, вдруг навалилось разом. Рома осторожно положил ладонь рядом с её рукой. Их холодные мизинцы слегка коснулись друг друга, по телу мигом пробежал ряд мурашек. Его касания ощущались как что то ненормальное, что не должно было случаться.   — Ты уехала, потому что тебя спасали, ведьма. Говорил ли бы Ромка таким спокойным и сдержанным голосом, если бы в первый день Кира не проявила характер? Стал ли бы знойный хулиган и «ровный» пацан поддерживать её в такую минуту, если бы она тогда не посмотрела на него прямо, без страха, без попытки понравиться? Он ведь почти всегда другой — сдержаннее, серьёзнее, тише, когда остаётся один на один. Без показного бравадо, без резких слов. Рома меняется в присутствии близких — это девушка поняла почти сразу. Словно снимает броню, оставляя под ней живого, уязвимого человека. Вырвав девушку из раздумий, парень томно выдохнул и ближе пододвинул свою руку. Его ладонь полностью накрыла ладонь Киры, уверенно, тепло, будто он делал это уже тысячу раз, хотя на самом деле — нет. Большой палец медленно прошёлся по костяшкам, задержался, погладил, словно проверяя — не отдёрнет ли она руку. Не отдёрнула. Ладонь ощущалась грубой, шершавой. Кожа тёплая, натруженная. Кира сразу подумала о турниках, о драках, о сжатых кулаках и ссадинах, которые он наверняка скрывал под этой своей «ровностью». Мозоли выделялись, и от этого прикосновение казалось ещё реальнее. Кира взглянула на Пятифана. Он уткнулся носом в ворот кожанки, будто прятался — не от неё, а от собственных мыслей. Ресницы отбрасывали тени на щёки. Это было неловко. И от этого — слишком мило. Воронова вдруг поняла, что больше не думает о кладбище. О крестах, о рассказе, о пропавших детях. Всё это отступило, словно кто-то приглушил звук. Осталось только ощущение его руки. Тепло. Медленное, осторожное движение пальца. Девушка затаила дыхание, когда заметила, как ресницы Ромки подрагивают на ветру. Он слегка сморщил нос, будто боролся с чем-то внутри, не глядя в её сторону. Рука по-прежнему выводила узоры на её коже — медленно, почти бессознательно, ласково подрагивая. Это касание было настолько трепетным, что сводило с ума. Лёгкое облачко пара вырвалось изо рта Киры, окутывая пространство между ними. Она почувствовала, как её рука едва заметно дрогнула — не от холода, а от желания удержать этот момент, усилить его, сделать настоящим. Кира осторожно попыталась сплести их пальцы, поддавшись этому странному, нежному чувству. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на всём кладбище. Мысли спутались, потеряли форму. Она больше не анализировала — просто чувствовала. И вдруг поймала его взгляд. Щёки румяные, почти по-детски. Сухие губы слегка приоткрыты, дрожат — будто он собирался пошутить, сказать что-то неловкое, разрушить момент… но не смог. Не захотел. Кира едва заметно наклонилась вперёд. Всего на пару сантиметров. Её зелёные глаза были затуманены, мысли перекручены, тело откликнулось сразу, посылая тёплую дрожь до самых кончиков пальцев. Рома облизнул нижнюю губу и слегка прикусил её — попытка отрезвить себя маленькой болью. Такая же безуспешная, как и её. Свободная рука Киры легла ему на колено. И мир будто взорвался. Рома подался вперёд резко, словно больше не мог ждать. Он задержал дыхание, и его губы нашли её — неловко, смущённо, почти неуверенно. Тёплые, осторожные, они накрыли её губы, не требуя, а спрашивая. Парень прикрыл глаза, почти не двигаясь, будто боялся спугнуть этот момент. Секунду — которая показалась вечностью — они не шевелились. Только пальцы сплетённых рук едва заметно дрогнули, сжались крепче. Кира первой приоткрыла губы, соглашаясь. Всё остальное потеряло значение. Всё — кроме этого касания. Жар разлился по телу, когда Рома стал двигаться чуть настойчивее. Его губы прижались плотнее, он осторожно смял её нижнюю губу, словно пробуя, запоминая. В этом не было спешки — только накопившееся чувство, прорвавшееся наружу. Из его груди вырвался тихий, низкий стон, когда Воронова слегка прикусила нежную кожу. Неосознанно. Скорее по инерции, чем по решению. «Кажется, я схожу с ума,» — мелькнуло у неё в голове. Рома аккуратно коснулся её щеки, будто заземляясь, будто проверяя — она здесь, настоящая. Его ладонь была горячей, почти обжигающей. Горячо — не только там, где он касался. Горячо внутри, под рёбрами, в горле, где дыхание сбилось и стало рваным. Кира почувствовала, как Рома едва заметно дрогнул, словно сам испугался силы этого поцелуя. Его губы замерли на секунду, но он не отстранился — наоборот, будто решился. «Зачем испытывать судьбу?» Он выдохнул ей в губы — тихо, почти неслышно. Этот выдох прошёлся по коже мурашками. «Если она и так держит нас слишком близко.» Рома снова коснулся её губ — медленно, осторожно, будто давая ей время отступить. Но Кира не отстранилась. Наоборот, едва заметно подалась вперёд, сокращая расстояние сама. Их губы сомкнулись снова, мягко, без нажима, но уже увереннее, чем в первый раз. «Если каждое касание — как шаг за грань.» Поцелуй был тёплым. Долгим. Он не рвал, не требовал — он тянул. «Если отступить уже поздно.» Рома чуть наклонил голову, меняя угол, словно искал удобство, искал её. Его губы двигались медленно, будто он запоминал это ощущение — каждое прикосновение, каждую секунду. Кира почувствовала, как её дыхание сбивается, становится неглубоким. «Я знаю, чем это закончится.» Рука, лежавшая у него на колене, непроизвольно сжалась, пальцы впились в ткань джинсов. Рома тихо выдохнул в ответ — этот звук был почти неслышным, но он отозвался внутри вибрацией. «Я знаю, что потом будет больно.» Его вторая рука нашла её талию. Не сразу. Сначала он словно сомневался, завис на полпути, но потом всё же коснулся — осторожно, почти невесомо. Ладонь легла сбоку, поверх пальто, удерживая, не притягивая. Просто давая понять: я здесь. «Но прямо сейчас...» Кира почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «...между вдохом и выдохом,» Она слегка приоткрыла губы — инстинктивно, не осознавая этого. Рома замер на мгновение, будто прислушиваясь к её реакции, и только потом позволил себе чуть больше. Его губы стали настойчивее, глубже, но всё ещё бережно. Он не торопился, не давил — словно боялся перейти невидимую грань. И в этом было что-то до боли правильное. «между одним поцелуем и следующим мне всё равно.» Кира подняла свободную руку и неловко коснулась его куртки, затем — плеча. Под пальцами чувствовалась напряжённая мышца. Он был напряжён весь, словно держал себя в рамках из последних сил. От этого поцелуй становился ещё более острым, почти болезненным. «Потому что если это ошибка...» Она отстранилась на долю секунды, чтобы вдохнуть. Воздух показался слишком холодным. Рома не открыл глаза сразу. Его лоб мягко коснулся её лба. Он тяжело дышал, губы были слегка покрасневшими, влажными. Пальцы на её талии непроизвольно сжались, выдавая его состояние сильнее любых слов. — Кира… — снова выдохнул он, почти неслышно. Её имя прозвучало как просьба. Она подняла взгляд. Их глаза встретились слишком близко, слишком честно. В его взгляде не было ни насмешки, ни привычной бравады. Только растерянность и что-то ещё — тёплое, уязвимое. И Кира снова потянулась к нему первой. «...я хочу совершить её до конца.» Этот поцелуй был другим. Глубже. Их губы двигались медленно, будто подстраиваясь друг под друга. Рома чуть крепче прижал ладонь к её талии, сокращая расстояние между ними до минимума. Она почувствовала его тепло сквозь одежду — реальное, ощутимое. Мир сузился до этого мгновения. До их дыхания. До мягкого скольжения губ, до едва заметных пауз между движениями, когда сердце билось так громко, что заглушало всё остальное. Кира поймала себя на мысли, что улыбается — прямо в поцелуе. И, кажется, он почувствовал это, потому что на секунду его губы дрогнули в ответ. Когда они всё-таки отстранились, это произошло не сразу. Сначала их губы разомкнулись, но они остались так же близко, касаясь носами, лбами, дыша одним воздухом. Тишина между ними была плотной, почти осязаемой. Кладбище снова напомнило о себе холодом и ветром, но уже не пугало. Потому что рядом с ней был он.  Рома отстранился резко — будто опомнился, будто кто-то щёлкнул тумблером внутри. Его ладони тут же исчезли: одна упала на колени, другая неловко сжалась в кулак. Он отвёл взгляд в сторону, в тёмные деревья, словно там внезапно нашлось что-то чрезвычайно важное. Кира тоже отпрянула, чувствуя, как горят щёки. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание всё ещё не выровнялось. Она провела языком по влажным губам и тут же пожалела об этом — движение показалось слишком заметным, слишком личным. Молчание накрыло их тяжёлым, густым слоем. — Это… — Рома начал и тут же замолчал. Кашлянул, почесал затылок. — Ну… холодно что-то. Глупо. И слишком поздно. — Ага, — тихо ответила Кира, уставившись себе под ноги. — Пойдём. Они встали почти синхронно, но не посмотрели друг на друга. Между ними появилось расстояние — небольшое, но ощутимое, будто они оба боялись случайно снова коснуться и тем самым признать, что это было. Дорога домой тянулась дольше, чем обычно. Они шли рядом, но не близко. Шаги совпадали, дыхание постепенно выравнивалось, а мысли — нет. Кира чувствовала, как в голове снова и снова прокручивается момент: тепло его губ, дрожь в руках, то, как он произнёс её имя. От этого хотелось одновременно улыбнуться и спрятаться. Рома молчал. Слишком долго молчал. Он смотрел перед собой, иногда сжимая челюсть, будто ругался сам с собой. Уши и шея всё ещё были предательски красными, и он надеялся, что в полумраке это не так заметно. Они не обсуждали поцелуй. Словно договорились не обсуждать вовсе. Когда показался их дом, стало совсем не по себе. — Ну… — Рома остановился у подьезда, сунув руки в карманы. — Я, это… пойду прогуляюсь. Это прозвучало как утверждение, но взгляд был осторожный, выжидающий. — Давай, — кивнула Кира слишком быстро. — Да завтра. Пятифанов кивнул в ответ. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Замер, словно хотел сказать что-то ещё — важное, настоящее — но так и не решился. — Ага, — тихо сказал он и развернулся. Кира смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Только тогда позволила себе выдохнуть. Длинно, дрожаще. Ладони всё ещё помнили тепло, губы — тоже. Бред, — сказала она себе, входя в дом. И почти поверила. А Рома, уходя, коснулся пальцами рта — будто проверяя, не приснилось ли.