Часть 4. Танец и побег

Следующие полторы недели после поездки пронеслись незаметно. Учителя, радостно сорвавшись с цепи по случаю конца четверти, завалили нас контрольными, проверочными и тестами, и даже я, неплохо подготовленный, был вынужден многие часы ежедневно проводить в окружении книг и учебных пособий. К счастью, все усилия окупились уже 25-го декабря, когда мы с Катей, единственные из всего класса, получили дневники с отличными оценками. И, пусть для Кати это не было чем-то новым, я обрадовался. Даже Лилия Павловна, отдавая мне табель, позволила себе сухую похвалу: — Молодец, Петров. Вижу, Смирнова на тебя хорошо влияет, — сказала она и улыбнулась уголками губ. После традиционной лекции о безопасности на каникулах все были отпущены по домам. Мы c Катей шли через небольшой школьный садик, который местные почему-то называли сквером. Как и каждый день до этого, когда я провожал её домой. Я любил это место. Цветов, конечно, здесь не было, но высаженные по обеим сторонам дорожки ёлки, сейчас укутанные в пышные снежные одеяла, создавали какое-то ощущение ухоженности. А такое в посёлке было редкостью. На улице было тепло. Не по-настоящему тепло, разумеется, и мороз всё равно покалывал щёки, но впервые за долгое время не норовил впиться в них своими клыками. Шёл снег. Огромные, с пятирублёвую монету хлопья медленно кружились в воздухе. Я вдруг вспомнил, что в языке инуитов было несколько десятков слов для обозначения снега. Сейчас, после того как я уже почти полгода прожил в зиме посреди глухого таёжного леса, я начал понимать их заметно лучше. Хотя мне, честно, и без этих знаний было хорошо. Катя выставила руку, и одна из снежинок упала на её ладонь. — Смотри, Антош! — она развернулась ко мне. — На цветок похоже. — И вправду, — я кивнул. — Сейчас растает... И в самом деле, спустя несколько секунд снежинка потеряла форму и впиталась в светлую ткань тонкой перчатки. Катя грустно посмотрела на влажное пятнышко, ещё недавно бывшее прекрасным ледяным цветком. Пионом, может быть, или гвоздикой. Понимая, что момента лучше не могло бы быть, я вдруг сделал шаг вперёд... И взял её за руку. Не как тогда на алгебре, а по-настоящему. С намерением держаться за её ладонь, тепло которой я чувствовал даже сквозь два слоя одежды, как можно дольше. Катя удивлённо посмотрела на меня. Сердце пропустило удар, ноги стали ватными. Что, если одёрнет руку? Но она только улыбнулась и сжала пальцы. — Ну, наконец-то, Тошенька, — сказала она своим ядовито-сладким голосом и прильнула к моему плечу. — Я уж думала, придётся плакат рисовать. Чтоб до тебя дошло наконец-то, чего хочет девушка. Я засмущался и выпалил первое, что пришло в голову: — А чего ещё она хочет? — Ну уж нет, — она покачала головой. — Думай сам. В девушке всегда должна быть тайна. А понимал, чего Катя от меня ждала. Но одно дело — понять, и другое — найти в себе решимость сделать, правда? Она так часто призывала меня подумать, что я вдруг показался себе абсолютным тупицей. Стало немного обидно. А я вообще-то такой план сконструировал… — А я очень даже думаю, — начал я, намереваясь только слегка подразнить девушку, — и много чего придумал. Как мы с тобой будем праздновать Новый год, например. Она на мгновение остановилась и с недоверием спросила: — Ты… Ты тогда не шутил, что ли? — она впилась в меня своими малахитовым взглядом, изучая, как оценщик драгоценный камень перед покупкой. — Ты правда хочешь отпраздновать Новый год со мной? А твои родители? Я энергично закивал. — Насчёт родителей не переживай, я придумал, куда их деть, — сказал я, приписывая себе заслугу отца (ну, а кто мне запретит?) и продолжил, крепко сжав её ладонь: — Я хочу этого больше, чем чего бы то ни было. В новогоднюю ночь мы будет вдвоём, Катя. Только ты и я. Я вдруг увидел, что и без того тронутые румянцем из-за мороза щёки девушки начинают наливаться пунцовой краской, и поспешил добавить: — Ты можешь отказаться, конечно… если у тебя уже были другие планы, я пойму. Но Катя, кажется, к этому моменту полностью осознала сказанное мной. И я отчётливо видел, как перед её глазами в реальном времени проносятся все те сцены, которые я так часто представлял себе последние недели. Изящные губы девушки растянулись в довольной, сытой улыбке. Смущение, так предательски охватившее её всего минуту назад, прошло, и она снова стала похожа на очаровательного, опасного хищника. На хищника, в вольер к которому прыгнула жертва. По собственной воле. — Ну уж нет, Тошенька, — её голос зазвучал так сладко и томно, что я на мгновение усомнился: а точно я её приглашал? — Вдвоём, значит, вдвоём. Мне передался её азарт, и я ухмыльнулся, довольный собой и тем, какой эффект на Катю произвела новость. — Осталось придумать, как тебя у Лилии Павловны украсть. — Воровать плохо, Тошенька, да-да-да! — она хихикнула. — Но тебе я позволю себя украсть. Не зря же ты старался, организовывал всё… И с мамой я договорюсь. Она звучала так уверенно, что я не стал спрашивать ни о чём. Договорится, значит, договорится. Не верилось, чтобы Катя могла бы не добиться своего, когда на кону стояло нечто настолько важное для нас обоих. Остаток пути мы шли молча, переваривая уже сказанное и сделанное. И улыбались, как два дурачка. Я держал её за руку — и чувствовал себя всемогущим. И я шёл медленно, как черепаха, только чтобы это чувство никогда не кончалось. Наконец, впереди показалась знакомая четырёхэтажная хрущёвка, в которой жила Катя. Я удивился, до какой же степени это убогое, окружённое мусорками и тёмно-серыми провалами раздолбленных дорожных ям здание, не соответствовало девушке, которая в нём жила. Захотелось забрать её отсюда, увезти, показать ей тот мир ярких огней, залитых светом проспектов и бесконечных возможностей, который я так хорошо помнил и до сих пор считал нормой. Мне было всё равно, где нахожусь я, если рядом были близкие. Но вот для них я желал лучшего. А Катя была ближе всех. Я довёл её до квартиры и с неохотой отпустил её руку. — Пока? — спросил я. Она грустно кивнула. — Прости, Тошенька, сегодня на чай пригласить не могу. Нужно всё-таки готовиться к завтрашней Ёлке. И ты тоже готовься, понял? Ты должен мне соответствовать. Я насупился. На фоне предстоящей Новогодней ночи школьная Ёлка казалась чем-то малозначительным и формальным, и я совсем не думал о ней. Но… Наверное, логично, что для Кати это Событие? В конце концов, здесь в посёлке почти ничего не происходит, и возможность встретиться с друзьями в неформальной обстановке и при этом не превратиться в ледышку на морозе выпадает не каждый день. Тем не менее, я не понял, чего именно она от меня ждала. — Соответствовать? — Одежда, Тошенька, одежда. Оденься красиво, — сказала она таким тоном, как будто мне было три, — и не в школьную форму! Нам с тобой нужно будет затмить Пятифана и Морозову, — в глубине её тёмно-зелёных глаз вспыхнули огоньки, а губы скривились в кровожадной улыбке. — Хотя лучше бы, конечно, уничтожить. По неизвестной причине Катя почти что ненавидела Полину. Если бы я не знал, что Рому она не любит почти так же сильно, решил бы, что приревновала. Как комментировать её воинственный настрой, я не знал, поэтому просто согласно кивнул. Хозяйка говорит затмить — есть затмить! Только как? Катя ещё раз взглянула на меня своим командирским взглядом, словно оценивая перспективы шагающей рядом боевой единицы, и, прищурившись, спросила: — У тебя же есть красивая одежда, Тоша?.. И вот тут я осознал всю тяжесть своего положения. Красивой одежды у меня не было. Как и не было времени её купить, или даже места, где это можно было бы сделать. В сельских магазинах были только резиновые калоши и какие-то фуфайки из модной линейки "Алкоголизм, ПТСР, поножовщина". Но у меня была Новогодняя одежда! А это, как известно, залог хорошего празднования. Так что я погасил нарастающую панику и уверенно соврал: — Конечно, у меня есть красивая одежда. — Молодец. Зайдёшь за мной в 17:30, — безапелляционно заявила Змейка. — И чтобы без опозданий, Антон Петров! А потом хитро сверкнула своими малахитовыми глазами, приподнялась на носочках. Клубничное облако, клубившееся вокруг неё, качнулось в мою сторону, и моей щеки невесомо коснулось что-то мягкое и тёплое. "Её губы" дошло до меня через мгновение. Не давая Кате отстраниться, я обвил руками её талию и заключил девушку в крепкие, нежные объятия. — Я буду ждать.

***

Домой я шёл в сопровождении примерно семнадцати тысяч бабочек. В животе. Я больше не сомневался, не боялся. Жизнь вдруг показалась мне такой замечательной, яркой, стоящей того, чтобы бороться и побеждать. И с каждым шагом по скрипучему снегу, с каждым вдохом морозного, обжигающего лёгкие воздуха, я всё лучше понимал свои чувства к Кате. Даже тайга, плотной стеной окружившая меня, стоило пересечь невидимую границу посёлка, теперь не казалась мне чем-то пугающим. Она улыбалась, как Чеширский кот, и благоволила. Мог ли я, сам того не зная, чем-то умилостивить какого-нибудь древнего сибирского бога? Было ли всё, что здесь происходило, его благословением? Даром за ненароком принесённую жертву? Наградой за в неведении данный обет? Мне настолько везло в последнее время, что совсем отметать нельзя было даже самые фантастические варианты. Дома родители устроили для меня праздничный обед в честь успешно законченной четверти, а Оля даже подарила мне рисунок — там я стоял на фоне аж трёх новогодних ёлок и почему-то держал в каждой руке по большой, подведённой красным карандашом пятёрке. Рисунок я, конечно, повесил на стену у себя в комнате. Он смотрелся немного комично на фоне плакатов с рок-группами и постеров с моими любимыми фильмами. Но мне было всё равно. Оля ведь старалась! Учёба осталась позади, и я наконец-то был полностью предоставлен самому себе. Я убрался в комнате, потом просмотрел весь свой гардероб на предмет сколь-нибудь приличной одежды и нашёл пару подходящих под завтрашнее мероприятие вещей. Потом порисовал, почитал, сходил в низ, поиграл с Олей в приставку, почитал и порисовал уже с Олей, выбросил мусор, помог отцу почистить двор от снега, помог матери с ужином... Взглянул на часы. 17:30 ровно. Я застонал. Ещё сутки до ёлки...

***

В 17:25 следующего дня, пунктуальный, как десятиклассник, измученный томительным, невыносимым ожиданием перед встречей с девушкой, которая ему нравится, я постучал в дверь Катиной квартиры. Открыла Лилия Павловна. Не давая ей опомниться, я атаковал: — Здравствуйте, Лилия Павловна! — сказал я, улыбаясь так обворожительно, как только мог, и протянул ей коробку шоколадных конфет, которую купил по дороге. — Это вот. Вам. Конфеты. — Ну, здравствуй, Петров, — она зыркнула на меня из-под своих очков. — Конфеты я не ем. Улыбка медленно сошла с моего лица. — Но Катя оценит. Заходи, она сейчас выйдет. Я вошёл, стараясь не запачкать ламинат мокрым снегом с ботинок. Лилия Павловна скрылась в зале, а уже через пару минут из-за дверей своей комнаты показалась Катя. И я забыл, как дышать. Катя была красивой. С макияжем и без, в школьной форме или домашней растянутой футболке, уставшая или бодрая, злая, как лесной пожар или довольная, как пригревшаяся на камне гадюка, она была красивой всегда и при любых обстоятельствах, и я не знал девушки, которая могла бы хотя бы приблизиться к ней. Но сегодня она была больше, чем красивой. Она была невероятной. Густые русые волосы, обычно уложенные в максимально функциональную причёску, сейчас были собраны в две толстые, пышные, от самого лба начинающиеся французские косы. Вместо скромных гвоздиков, в которых она обычно ходила в школу, её ушки были украшены аккуратными золотыми серьгами. Катя не была накрашена броско, но ей удалось как-то так подвести глаза, что её змеиный взгляд, и без того живой и цепкий, стал ещё более пронзительным. Губы, прикосновение которых я чувствовал только вчера, слегка блестели. На ней было длинное, чуть ниже колена платье глубокого красного, почти бордового цвета, с длинным, немного расширявшимся к запястью рукавом. Ткань мягко облегала фигуру, подчёркивая тонкую талию и грудь девушки, и раскрывалось книзу свободной юбкой. Она выглядела одновременно смело и благородно, и я просто смотрел на неё смотрел, не отводя взгляда, — и не мог насмотреться. — Нравится, Тошенька? — спросила Катя, довольная моей реакций, вырывая меня из транса. Ответить я не успел. Хлопнула дверь, и в коридоре показалась Лилия Павловна. В рабочей одежде. Она пойдёт с нами?.. — Идёмте, молодёжь. Я раздосадованно вздохнул. До школы мы шли втроём. В гробовом молчании. Было неловко даже смотреть в сторону Кати в присутствии её матери, и больше всего мне хотелось потерять женщину где-нибудь в сугробе по дороге. Нет, если подумать, это было абсолютно ожидаемо. Сегодня была ёлка у её класса, и кому, как не ей, за всеми следить? Но как же злило! Я сутки себе места не находил, чтобы она тут между нами торчала? Между мной и моей Катей?! Вот дойдём до школы, Лилия Павловна, и ищите нас. Утащу Катю в самый тёмный угол. Общаться. Спустя полчаса ходьбы мы наконец-то добрались до цели. Лидия Павловна отправила нас в раздевалку, а сама ушла в учительскую. Из актового зала уже слышался гвалт собравшихся детей. Пришли пораньше? Я помог Кате раздеться и только сейчас заметил в её руках небольшую сумку. — Это что? — спросил я, с интересом глядя на сумку. — Туфли, Тошенька. Не могу же я в этом... — она с неприязнью посмотрела на тяжелые ботинки, которые, действительно, совсем не подходили под образ. Я снял куртку сам и развернулся к ней, надеясь вернуться к спокойному созерцанию. Лицо Кати мгновенно посерьёзнело. Как гадюка, вгоняющая клыки в зазевавшуюся полёвку, она вонзила в меня лезвия своих изумрудных глаз. Я остолбенел, не понимая, что случилось. — Антон Петров! — начала она тем же неподражаемым тоном, которым орала на меня из-за случайной сигареты, и ткнула мне в грудь своим пальчиком, — что это такое?! И тут я понял, в чём дело. Её образ так сильно меня впечатлил, что я совсем забыл, во что был одет сам... Уходя из дома, я натянул то единственное, что хоть сколько-нибудь соответствовало случаю. Большой, красный, тёплый свитер. С оленями и новогодними узорами. Я замялся и смущённо опустил взгляд, не зная, что ответить, и промямлил: — Ну Кать... Новый год же... — Тоша!!! — она топнула от возмущения и сложила руки на груди. — Ты видишь, во что я одета? — Д-да... Ты очень красивая и... — начал я, пытаясь сгладить ситуацию, но Катя не дала мне закончить. — А ты, Тоша... — она осеклась на полуслове и, выдохнув, продолжила. — Балбес ты, Тоша. Сейчас она выглядела не столько злой, сколько расстроенной, и я ощутил, как меня захлёстывает волна стыда. Мда. «Соответствовать» не получилось. Я сделал шаг к ней и аккуратно коснулся кончиков её пальцев. — Прости, Кать, пожалуйста. У меня не было ничего другого, что могло бы подойти. И я не успел ничего купить, а школьную форму ты надевать запретила... Она посмотрела на меня, как на провинившегося щенка, и улыбнулась, смягчаясь. — И ты прости, что накричала, Тошенька, — сказала она, опускаясь на скамейку. — Очень даже милый свитер. А потом ухмыльнулась хитро, как будто ей в голову пришла какая-то дерзкая мысль, и протянула мне сумку со сменной обувью. — Но одним "прости" ты вину не загладишь, да-да-да! Я замер. Я правильно, понимаю, что она хочет, чтобы...? Я оглянулся. Мы были в коридоре одни. Что же, если хозяйка моего сердца желает... Я опустился перед ней на одно колено. Сердце бешено билось от осознания того, насколько интимной и странной была ситуация... Несколькими неловкими движениями я снял с неё тяжёлые ботинки. Показались тонкие, маленькие ножки. Я нежно погладил её по ступне, подушечками пальцев ощущая тонкий нейлон. Катя хихикнула, слегка одёргивая ногу. — Щекотно, Тошенька, — услышал я её голос. Она больше не звучала раздражённо, скорее... заинтересованно? Я достал из сумки аккуратные туфли лодочки и медленно, как будто имел дело с редчайшей драгоценностью, обул девушку. А потом посмотрел на неё снизу вверх, и спросил: — Вы довольны, Госпожа Смирнова? Она слегка зарделась, но снова выглядела довольнее некуда. — Теперь — да, Тошенька. Вина полностью... заглажена, — она хихикнула. — Готов загладить ещё раз, если нужно, Вы только скажите! — отшутился я и поднялся на ноги. Снова распрямившись, я заметил, что на нас с другого конца коридора кто-то смотрит. Я прищурился, напрягая расфокусированное зрение, и узнал в девушке Полину. Та не спешила подходить к нам и явно чего-то ждала. Рому? И как долго она там стоит?.. Катя тоже заметила одноклассницу и одарила её ледяным, оценивающим взглядом. Полина была одета в достаточно красивое, свободного кроя белое платье с узором, который я не мог рассмотреть с такого расстояния. Оно не было уродским или даже плохим. Я бы даже, наверное, без преувеличения мог назвать платье замечательным и отлично подходящем Полине и её характеру. Проблема была только в том, что наряд Кати был умопомрачительным. Полина проиграла в этом соревновании ещё до того, как оно началось. Хотя хотелось ли ей вообще соревноваться с кем-то? Она особой враждебности к Катей она никогда не проявляла. Катя, явно пришедшая к тем же выводами, что и я, встала рядом со мной, и на её губах показалась ликующая улыбка. Она взяла меня за руку, сплетая наши пальцы в замок, и внезапно сказала: — Ну, Тошенька, зато твой свитер красный. В цвет моего невероятного платья.

***

Спустя несколько минут мы вошли в празднично украшенный актовый зал. Рука об руку. Катя держала мою ладонь крепко, не отпуская, словно демонстрируя всем нашу связь. Здесь уже стояли, разбившись по классам и группкам, несколько десятков ребят с параллели. Актовый зал был переоборудован под проведение "внеклассных мероприятий, приуроченных к празднованию Нового года". Стулья, раньше занимавшие всё пространство перед небольшой сценой, куда-то унесли, чтобы освободить место под танцпол, а возле одной из стен поставили столы, на которых стояли купленные родителями угощения. Там сейчас и толпилась большая часть присутствовавших. В воздухе чувствовалось напряжённое предвкушение. Ещё минута, две, три, и свет погаснет, включатся гирлянды и музыка, и оцепенение спадёт, уступая место отчаянному веселью, которое многим из присутствующих было доступно только раз в год. Стоило нам двоим показаться в проёме высоких двойных дверей, ярким, алым, как ягоды рябины, пробивающиеся из-под снега, как в нашу сторону устремились несколько десятков глаз. "Заметили", только и успел подумать я. Я не мог слышать шёпотов, которые разошлись по актовому залу, как круги на воде, стоило местным сплетникам и сплетницам заметить нас, но и без того мог представить себе, какую реакцию должно было вызвать наше появление. "Нет, у них же совсем стыда нет! Прямо на ёлке, не стесняясь, за руки..." Но мне было всё равно. Совсем как вчера, странное, окрыляющее чувство всесильности, вседозволенности уже захватило меня. Я бегло осмотрел толпу перед нами тем же взглядом, что моя Змейка только что послала Полине, и удовлетворённо сказал, наклоняясь к уху Кати: — Здесь нет никого, кто мог бы с тобой сравниться... — Знаю, Тошенька, — довольно мулыкнула она, крепче сжимая мои пальцы. Катя была такой хрупкой, лёгкой, невесомой, словно сделанной из стекла, и даже на каблуках она была почти на голову ниже меня. Но сейчас она излучала такую уверенность и силу, что у меня не оставалось сомнений: это я ей принадлежу. И она хочет, чтобы другие это видели. Спустя несколько минут мы присоединились к компании нескольких Катиных подружек из класса. Я с ними никогда не общался и чувствовал себя скорее аксессуаром в её прекрасных ручках. Но мне даже нравилось. Совсем скоро погас свет, включилась музыка. Довольно заулюлюкал где-то в глубине зала Бяша. Начались, прости, Господи, танцы. Я никогда не был фанатом этих странных ритуалов. Как правило, при первых же аккордах я оказывался среди грустно сидящих у стены бедолаг, которым не досталось пары. Или не хватило смелости, чтобы уйти танцевать самому. Но в этот раз всё было иначе. Катя танцевать любила и умела, и у меня просто не было шанса отсидеться на скамейке. Я должен был танцевать вместе с ней. И я танцевал! Но двигался настолько нелепо и смешно, что в очередной раз удивился: как так вышло, что она сейчас здесь со мной? Хотя Кате, кажется, всё очень даже нравилось. Она утащила меня в самый центр площадки и я, сжигаемый стыдом за те конвульсии, которые у меня выходили вместо танцевальных движений, вдруг пришёл к единственному верному решению. Нужно было представить, что мы здесь одни! Я постарался выбросить из головы толпу этих скачущих вокруг меня балбесов, как засевший в тибетских горах буддистский монах отрекался бы от мирского, и просто смотрел на неё. Уверенная в себе, стройная, лишённая каких-либо комплексов, она идеально чувствовала ритм песни и подстраивалась под него. Я просто смотрел на неё, был рядом с ней. И мне было прекрасно. Через несколько песен бодрая танцевальная музыка вдруг стихла. Зазвучали первые ноты какой-то спокойной, меланхоличной композиции. Катя сделала шаг ко мне и обняла, укладывая голову мне на плечо. Было понятно, что даже она устала от таких интенсивных танцев, и сейчас почти что лежала на мне, пользуясь короткой передышкой. Я погладил её по волосам, прижимая к себе. Мы уютно топтались на месте, пытаясь отдышаться. Впервые в моей жизни я танцевал с кем-то медленный танец. И не просто с "кем-то". С Катей!! Осматриваясь, я заметил, что вокруг нас кружилось ещё несколько парочек. Я увидел Рому с Полиной и подмигнул ему. Он подмигнул в ответ. На нём — клянусь, первый раз в жизни — была рубашка… Я ещё раз мысленно выругал себя за тупость. Если даже Рома догадался… Но сейчас это всё было уже не важно. Катя прижалась ко мне крепче, и от близости её тела, от потрясающего, пьянящего запаха клубники вдруг закружилась голова. В этом дурацком, набитом придурками зале вдруг стало слишком тесно. Я осмотрелся поверх Катиной головы, пытаясь найти, куда бы с ней сбежать. Ситуация была тяжелой. В зале уединиться было решительно негде. Четыре учительницы — по одной от класса — встали дозором возле каждой из стен актового зала, и Лилия Павловна, как Цербер, охранявший выход из царства мёртвых, стерегла дверь в коридор. Я ухмыльнулся. Ну, и против неё есть приёмы! Я дождался конца песни и, не давая Кате опомниться и снова закружиться в танце, утащил её к столам. Вдохновлённый собственной гениальной идей, я легко поцеловал её в висок и спросил: — Тебе не жарко? Может, уйдём отсюда куда-нибудь, где меньше глаз и больше воздуха? Она задумалась на секунду и милейшим образом нахмурилсь. Желание танцевать явно боролось в ней с желанием остаться наедине со мной. К счастью, второе победило. Она сказала, одаряя меня благосклонной улыбкой: — Разрешаю меня украсть, Тошенька. Я осклабился довольно. — Тогда постой здесь минутку, я сейчас. С неохотой я оставил девушку и врезался обратно в толпу танцующих. Моей целью был Бяша, выплясывающий сейчас в самом центре танцпола. Я с трудом пробился к нему, и Бяша, увидев меня, широко улыбнулся и сказал: — Здорова, на, Тоха! Ну вы с Катькой и моднявые, на! Договорились в одном прийти, что ли, на? — Да как-то само получилось, — начал я, пытаясь перекричать музыку. — Слушай, Бяш, дело на миллион! Можешь отвлечь Лилию Павловну на минутку? — я показал пальцем в сторону выхода из актового зала. — Я в долгу не останусь. Бяша понимающе кивнул. — Не вопрос, Тоха, щас организуем в лучшем виде, на! Поблагодарив его, я быстро вернулся к Кате. Завидев меня, она с любопытством подняла бровь. Я кивнул. — Пойдём! Аккуратно, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания учителей, мы двинулись к выходу. Я краем глаза заметил, что Бяша шёл туда же, только с противоположной стороны зала. Оказавшись достаточно близко к Лилии Павловне, он вдруг внезапно повалился на пол, громко ругаясь и делая вид, что вот-вот умрёт от боли во внезапно отказавших ногах. "Что же, чего-то более умного ждать и не стоило", — пронеслась мысль. Но план Бяши, сколько бы примитивным он ни был, сработал. Увидев, как один из "её" детей бьётся на полу в припадке, Лилия Павловна сорвалась с места, оставляя проход открытым. Я крепче перехватил Катину ладонь, и мы пулей вылетели из актового зала. Мы пробежали ещё немного, пока наши силуэты не скрылись за углом коридора, и остановились, пытаясь отдышаться после внезапного спринта. Я был уверен, что никто не заметил нашего исчезновения. Ну, Бяша, актёр... Я несколько смущённо посмотрел на Катю. Теперь, когда мы наконец-то вырвались из зала, возникал логичный вопрос... — И чем же мы займёмся, Тошенька?