Часть 5. Цветы, цветы, цветы

Спустя несколько минут после нашего побега мы расположились на одной из лавочек на втором этаже школы. Потолочные лампы были выключены, и из оконных проёмов лился, исполосовывая темноту коридора, желтоватый свет уличных фонарей. С первого этажа доносились глухие звуки музыки. Я не разбирал ни конкретных слов, ни инструментов, только слышал гулкий, спрессованный шум колонок. Казалось, что здесь и сейчас обыкновенный школьный коридор превратился в странное междумирье, где всё было странным и возможным. Катя сидела вполоборота ко мне и смотрела, как за окном кружились сонные снежные хлопья. Её глаза цвета тёмного изумруда в этом странном тусклом свете были похожи на два чёрных озёра, и отражавшиеся в них снежинки словно таяли, уходя под воду. — Можно тебя нарисовать? — сорвался с губ внезапный вопрос. — Даже не знаю, Тошенька... Помнится, я уже просила меня нарисовать... по дружбе... — она поднесла палец к губам в деланной задумчивости, а потом добавила с азартом: — Попробуешь убедить меня? В который раз мы играли с ней в эту игру? Правила всегда были просты: я спрашивал о чём-то и должен был комплиментами заработать её ответ. Или согласие. Это повторялось раз за разом, иногда по несколько раз в день. Мне всегда хватало слов. Я просто говорил, что думал и что чувствовал, благодарный Кате за возможность спрятаться за маской преувеличений и лести. Удивительно, что именно с желания подразнить меня так часто начиналась наша искренность. Её тонкие, длинные пальцы были холодными, и меня кольнуло беспокойство. Замёрзла? Я поднёс её руку к губам и выдохнул, своим горячим дыханием согревая кончики пальцев. Она едва заметно покраснела. Катя выросла в посёлке, где солнце светило редко и холодно, и впитала не его мягкое, нежное тепло, но ослепительную белизну снега, хрупкость свежего льда. Поэтому и кожа её была светлой, практически прозрачной. Стоило ей хоть немного смутиться, как на щеках тут же проступал румянец. — Прости, что не нарисовал тогда, — серьёзно сказал я. — Я думал, ты просто хочешь поиздеваться... Но сейчас мне показалось, — только не смейся! — что ты как будто сошла с картины. Это платье, причёска, снег за окном... Ты выглядишь потрясающе, Кать. — И ты меня хочешь на эту картину вернуть, получается, Тошенька? Я неопределённо кивнул. — Честно говоря, я пытался нарисовать тебя... раз двадцать точно. Весь стол в эскизах... Но всё было не то. Чего-то не хватает каждый раз. Я подумал, если я буду рисовать тебя не по памяти, а с натуры, получится лучше. Она посмотрела на меня, удивлённо приподняв бровь: — Правда? А почему ты раньше не попросил попозировать? Это же мечта любой девушки! — Я стеснялся, — сказал я, решаясь на предельную откровенность. — Ты понравилась мне, ещё когда я первый раз тебя увидел. Тогда, давно, в сентябре. Самая красивая девушка в школе... — Как неприкрыто ты мне льстишь, Тоша! — засмеялась девушка. — Ну... — я привлёк её к себе, приобнимая за плечи и пытаясь согреть, и уткнулся носом в её волосы. Глубоко вдохнул аромат духов и её кожи. Она прижалась ко мне, как будто я был большой и тёплой мягкой игрушкой, и положила голову мне плечо. — Истинно только преувеличенное, знаешь? Но я даже не вру. Никогда и ни у кого не видел таких до безумия зелёных глаз, как у тебя. Я даже на уроке как-то пытался тебя нарисовать, хоть мы и не ладили, а потом... Я замолчал, пытаясь сформулировать мою мысль получше, но Катя, кажется, поняла меня неверно, и сказала: — Прости меня ещё раз... Я была дурой. Её голос звучал до невозможности грустно. — Кать, не надо... — начал я, но она снова перебила меня. — Нет, послушай. Ты мне тоже понравился. Почти сразу. Ты был таким крутым, спокойным, храбрым, а как ты Бабурина тогда на место поставил... Мне впервые кто-то так понравился. И я испугалась, что не смогу больше быть лучшей. Что перестану быть независимой. Я гладил её по спине и волосам, а она продолжала и продолжала говорить, и я понял, что ей эти извинения были нужны даже больше, чем мне. Неужели эти глупости до сих пор её гложут? — Мне показалось, что, если я заставлю тебя выглядеть нелепо, эти чувства уйдут, — она горько усмехнулась. — Как видишь, не получилось. — И знала бы ты, как я рад, что у тебя не вышло от них избавиться, — сказал я и обнял её крепче. — Всё хорошо. Я уже давно не держу на тебя зла. Забудь о том, что было. Важно только то, что есть сейчас. Катя посмотрела прямо на меня, выпрямляя спину. Уверенность вернулась к ней, и я был этому безумно рад. — Хорошо, Тошенька. Ты прав. Я не буду думать ни о чём плохом сегодня. Она провела ладонью по моей щеке, ноготками слегка царапая кожу. Между нашими лицами оставалось сантиметров десять, и я кожей ощущал её мягкое дыхание. Сердце пропустило удар. Она смотрела прямо на меня, с нежностью, которой я на её лице ещё никогда не видел, словно гипнотизировала. Я вдруг почувствовал себя снежинкой, тонущей в озёрах её малахитовых глаз. Льдинкой, лишённой любой надежды на спасение и безвозвратно тающей в её горячих, успевших согреться ладонях. Если бы она потребовала прыгнуть с крыши — я бы прыгнул. Но она сказала только, улыбаясь невинно, как будто была не опасной, ядовитой Змеёй, а милым зеленоглазым котёнком: — Так вот, насчёт картины... может, у тебя будут ещё аргументы? — Остался последний... И я подался вперёд, не сомневаясь. Мир задрожал, заколебался, как маятник, в такт биению наших сердец, и снежные хлопья, лениво скользившие по воздуху за тонким стеклом, взлетели вверх, нарушая законы природы; они засверкали и стали звёздами, сложились "Змею" и "Змееносца". Катя была на вкус, как лето и как тепло, и там, где наши губы соприкоснулись, поверх инея и льда её белоснежной кожи расцвели тысячи цветов. Я целовал её осторожно, боясь неловким движением или вздохом развеять охватившую нас магию. Я не знаю, длился этот поцелуй — наш первый поцелуй — мгновение или вечность, но он закончился только, когда лёгкие начали гореть от недостатка кислорода. Я отпрянул. Голова кружилась, и я опёрся спиной о стену. Только с трудом я смог сфокусировать зрение на Кате. Она раскраснелась от поцелуя и стала ещё красивее. Я не мог поверить в происходящее. Наконец, девушка отдышалась и, улыбнувшись плотоядно, пересела со скамейки ко мне на колени. Я приобнял её за талию, укрытую сейчас мягкой тканью платья. — Хочу ещё! — потребовала она тоном, не терпящим возражений. И мир вокруг нас закружился снова. Второй поцелуй был иным. Чем дольше он длился, тем более жадной и требовательной становилась Катя. Она целовала меня, как будто укутавшая нас магия могла рассеяться в любой момент. Её налившиеся жаром ладони лежали на моей шее и почти что стискивали горло, словно не давая мне сбежать. Кислорода решительно не хватало, и мозг, обуреваемый новыми, дикими ощущениями и всеми мыслями сразу, почти что плавился. Наконец, она отпустила меня. Её грудь тяжело вздымалась, а взгляд, обычно уверенный и ясный, сейчас был подёрнут лёгкой дымкой возбуждения. Я откинул с её лба выбившуюся из причёски прядь волос. — И ещё...

***

Мой мозг, кажется, всё же расплавился во время одного из поцелуев. Иначе как объяснить, что я не помнил ни сколько времени мы в итоге провели на той лавочке, ни как оттуда ушли, ни даже как оказались дома? — Завтра днём Катя придёт, вы не против? — сказал я во время позднего ужина, и только в этот момент сознание, так приятно распавшееся на фрагменты под губами Кати, вернулось ко мне, срастаясь в некоторое подобие себя прежнего. Отец одарил меня победной ухмылкой, мама хмыкнула, а Оля спросила только: — Эта та девочка, которую ты всё время рисуешь? Отпираться было бессмысленно, и я ответил: — Она вам всем очень понравится. Катя, и вправду, должна была прийти завтра. Чтобы я её нарисовал... Школа кончилась, и до Нового года оставалось ещё несколько дней, поэтому других мест для встречи, кроме моего дома, по сути, и не было. Не под лапой ж у Цербера сидеть? Сразу поcле ужина я ушёл к себе. Нужно было успеть убраться и подготовить всё на завтра. День вымотал меня, но я был счастлив хоть чем-то занять себя, потому что чувствовал, что уснуть всё равно бы не смог. Как будто с каждой поставленной на место книгой и протёртой полкой я приближал нашу встречу. Наверное, так же, как я ждал Катю, Оля ждала Нового года или своего Дня рождения. И как после этого смеяться над ней?.. Монотонная работа занимала тело, но не могла занять разум; губы слегка саднили, и этой едва заметной, мягкой боли было достаточно, чтобы я вновь и вновь возвращался мыслями к случившемуся сегодня. Поцелуй совсем не был чем-то неожиданным. Уже давно мне казалось, что в какой-то момент мы с Катей попали в воронку, и чем ближе друг к другу мы становились, тем быстрее нас нёс неумолимый поток событий. Наверное, мы с Катей оба понимали, что сегодня это произойдёт? Поцелуй стал лишь точкой невозврата на этом пути, витком всё сильнее закручивающейся спирали или, может, клятвой, которая, будучи принесённой однажды, обещает лишь большую близость. Но родился он ещё давно, мне казалось, — может, когда она впервые призналась мне, а может, и гораздо раньше, ещё в ту счастливую секунду, когда я увидел её впервые, — и зрел, как зреет, наливаясь жизнью и обретая форму, бутон, чтобы раскрыться в отведённый ему час. Это, впрочем, нисколько не умаляло восторга, который я испытал — и испытывал, честно говоря, до сих пор. Погружённый в эти мысли, я сгрёб со стола тетради и учебники в самый нижний и нелюбимый ящик стола, пытаясь придать рабочему месту хоть сколь-нибудь приличный вид, и обнаружил под грудой макулатуры тот самый рисунок, который сделал в прошлую бессонную ночь. С бумаги на меня абсолютно катиными глазами смотрела милейшая змейка. Я усмехнулся и закинул рисунок к портретам Кати. Там ему самое место. Ужасно захотелось вдруг позвонить Кате и сказать какую-нибудь романтическую глупость, но я взглянул на часы — 0:47 — и отказался от этой затеи. Уборка продолжалась, пока я не рухнул на кровать, обессиленный и неспособный думать совсем.

***

Утро встретило меня ярким солнцем, горячим чаем и безумно ароматным оладушками, запах которых смог дотянуться даже до моей комнаты. Я позавтракал, непринуждённо болтая с Олей и мамой, и заметил, что на кухне и в коридоре стало заметно чище. Не то чтобы мы жили в грязи, нет, но мама как-то очень тщательно прибралась. Это обнадёживало! Стала бы мама убираться, если бы в тайне не хотела прихода гостей? Я почистил зубы, обильно полил себя одеколоном, про который вчера забыл, и вышел на улицу. Свежий снег захрустел под ногами. Ленивые, пухлые снежинки, единственные свидетели всех наших с Катей свиданий, за ночь хорошо потрудились: по обе стороны узкой колеи дороги виднелись пушистые холмы сугробов. Хотя, скорее, это были уже горы. Зима выдалась снежной, и я всерьёз начал опасаться, что однажды нас засыплет целиком. Направлялся я, конечно, к Кате. Ещё вчера мы договорились, что она будет ждать меня к обеду. Я же ждать обеда не собирался совершенно. С нашей прошлой встречи прошло уже больше 12-ти часов, и я запас моего терпения стремительно подходил к концу. Чувствуют ли себя так же наркоманы? Надо спросить у Ромы. Он, конечно, наркоманом не был, — если только не считать Морозову, — но, если кто-то из моих знакомых и разбирался в теме, это был он. По пути я заглянул в магазин, поболтал там с как обычно не-работающим дворником Петровичем ("А чего его чистить, снег этот, если он опять выпадет, я вас спрашиваю, молодой человек?") и приобрёл немного сладкого — любимые конфеты Змейки "Белочка", если быть точным — и пару новых карандашей. Как выяснилось вчера во время уборки, мои старые окончательно уничтожила в припадке вдохновения Оля. Постучался к Кате я где-то в районе одиннадцати. Дверь открылась, и я увидел хитренькую змеиную мордочку. Приятный день стал хорошим. Я отдал Кате конфеты и приготовился ждать, пока она соберётся, но оказалось, что она была уже полностью готова. "Тоже не могла дождаться!" — мелькнула мысль, и хороший день стал отличным. Мы вышли на улицу, и, стоило только подъездной двери захлопнуться за нами, как Катя заключила меня в крепкие, почти что слишком крепкие объятия, и поцеловала. Первая. Удивлённый, я ответил на поцелуй. Оторвавшись от моих губ, она сказала только, улыбаясь победно: — Я вообще-то скучала, Тошенька! Отличный день стал прекрасным.

***

Спустя несколько десятков минут пути и праздных разговоров мы с Катей подошли к моему дому. Она с интересом осмотрела старое деревянное здание. — Ну у вас и домина, Тоша! Он же раза в три больше нашей квартиры! Удивительно, но за всё время нашей с Катей дружбы — слово резануло внутренний слух — она ни разу не побывала у меня дома. И хотя к ней я заходил регулярно и часто проводил у неё целые дни, она так ни разу и не забралась в мои дебри. Может, и к лучшему — я и сам-то перестал бояться дороги через лес сравнительно недавно. Однако шанса познакомиться с Олей или родителями у неё не было тоже, и я несколько волновался, как всё пройдёт. Мы вошли, и я хлопнул дверью посильнее, чтобы оповестить всех о нашем прибытии. Из зала показалась светлая головка Оли. Она с интересом осматривала Катю, которой я тем временем помог раздеться. Понравится ли Катя Оле? Маме? Катя тоже заметила сестру и помахала ей ладошкой, улыбаясь при этом настолько обворожительно, что я удивился. Я точно свою Катю привёл? Она всегда так умела? Оля улыбнулась ей в ответ своей фирменной улыбкой, с помощью которой обычно добывала сгущёнку у родителей, и тут из кухни вышла мама. На её лице тоже было что-то вроде приветливой улыбки. Так мы и стояли, улыбаясь в круг, пока я не спохватился и не представил Катю: — Мама, Оля, знакомьтесь, это Катя. Катя, это мама и Оля. — Очень приятно, Карина Андреевна! — ответила Катя. Откуда она знает отчество мамы?.. — И мне приятно, Катя. Пойдёмте пить чай. — Я помогу! — прощебетала Катя и, ещё раз одарив Олю улыбкой, скрылась на кухне вместе с мамой. Мы с сестрой переглянулись и двинулись следом. Оказалось, что в рюкзачке, который Катя взяла с собой и о природе содержимого которого я гадал всю дорогу, были пирожные к чаю. Те, которые больше всего любила Оля. Катя аккуратно выложила сладости на тарелку, подмигнула Оле и принялась помогать маме, как и обещала. Вообще, я точно знал, что Катя не очень любила готовить и делала это только исключительных случаях. Как правило, когда мы были у неё дома, вся работа по обеспечению нас пропитанием ложилась на мои плечи. Впечатлить маму хотела? Что же, это было логично. Я рассказывал ей, что мама была строгой женщиной — хоть и не такой строгой, как её собственная. Но не помню, правда, чтобы упоминал её отчество или то, за какие именно пирожные Оля готова была продать Родину и меня в придачу. Либо Катя была прирождённым разведчиком, либо я всё-таки был балбесом. Стали пить чай, и мама, которая, кажется, сегодня пребывала в хорошем расположении духа и тоже стремилась произвести хорошее впечатление, завалила Катю банальнейшими вопросами типа "А как ты учишься?", "А чем занимаются твои родители?", "А какие у тебя хобби?". На каждый из этих вопросов Катя как будто заранее заготовила безупречный, уверенный и выставляющий её в лучшем свете ответ. Мне показалась даже, что после этой встречи в нашей семье станет на одну дочь больше и на одного сына меньше, настолько идеальной выглядела Катя. Или была?.. Чаепитие закончилось, и я вызвался помыть посуду, зная, что вот уж это Катя просто ненавидела. Не хотелось, чтобы ей пришлось переступать через себя из желания произвести на кого-то впечатление. Пусть даже и ради меня. План Кати, впрочем, явно удался. Мама — а эмоции по ней считывать было очень легко — была довольна. А Оля и вовсе смотрела на Катю как на Ангела, спустившегося с небес. Не то чтобы я не понимал её, впрочем. Наконец, все формальности были соблюдены, и мы смогли подняться ко мне. Я щёлкнул дверным замком, чтобы нас точно никто не побеспокоил. Катя с интересом скользила взглядом по моей комнате, и я как будто тоже видел её впервые. Постеры на стенах, вырезки из комиксов, наклейки от жвачек на деревянной спинке кровати, лёгкий хаос на столе, который не ушёл даже после тщательной уборки. Комната как комната... — Это так ты меня рисовать собрался, Тошенька? — весело сказала Катя, указывая на шедевр Оли, который я забыл снять. — А... Это мой подарок, вообще-то! Оля нарисовала, — ответил я, опираясь спиной на дверь. Я не очень понимал, куда мне себя деть, поэтому решил остаться, где был. — Ты их просто покорила, Кать. Откуда ты знаешь, как зовут маму и какие пирожные любит Оля? — Ну, Тошенька... — Катя улыбнулась, триумфально откинула с плеча косу и выглядела в этот момент немного похожей на карикатурную злодейку, которой предстояло рассказать свой план взятым в плен героям. Или на Шерлока, который будет сейчас туповатому Ватсону объяснять очевидное. — ФИО всех родителей есть в маминых документах. А про пирожные узнала у тёти Наташи, которая в магазине работает. — Ты гений, Катя... — сказал я и посмотрел на часы. У нас оставалось часа три, прежде чем солнце зайдёт. Рисовать её при тусклом свете ламп не хотелось, поэтому я предложил: — Начнём? Скоро свет плохой станет, нужно хотя бы начать сегодня. Катя согласно кивнула, и я усадил её на стул возле окна. Мягкий, ровный свет спокойно пробивался через стекло. Сегодня на Кате не было макияжа или того шикарного платья, но она в своих джинсах и какой-то милой кофточке, с её привычной широкой косой выглядела так по-будничному прекрасно, что мне пришлось приложить все усилия, чтобы перестать просто разглядывать её и начать наконец-то что-то делать. Я вытащил из-за шкафа мольберт и водрузил на него небольшой, где-то 40*60, холст. Катя с интересом наблюдала за мной. — Ничего себе, Тоша... Я думала, ты меня просто в альбоме нарисуешь. Я смущённо улыбнулся. — Сначала я так и хотел, но потом передумал. Этот холст здесь лежит ещё с переезда, и лучше повода наконец-то что-то нарисовать я себе представить не могу. — А можно... — она замялась и отвела взгляд, — можно посмотреть те, другие рисунки? — Они все почти неудачные, но почему бы и нет? Я достал из стола пачку альбомных листов и протянул её девушке, возвращаясь к кистям и краскам. Катя внимательно рассматривала портрет за портретом, и я с удовольствием отметил, что она довольно улыбается, глядя даже на самые неудачные из набросков. — По-моему, — подвела она итог через пару, — и так очень похоже. Уж не обманул ли ты меня, чтобы заманить к себе, Антон Петров? — Хм... Кажется, ты меня раскусила. Сбежишь? — Меня тут рисовать собираются, на холсте, куда же я сбегу, Тошенька? — она хихикнула и покачала головой. — Тогда повернись, пожалуйста, чуть левее, так свет лучше падает. Я начал размечать её силуэт на холсте. — А это что? — вдруг сказала Катя, указывая на лежавший в самом конце стопки рисунок змейки. — Так символ года! — А почему "символ года" лежит среди моих портретов, Тоша? — произнесла она холодным, обиженным тоном, и моё сердце пропустило удар. — Тебе тоже кажется, что я гадюка? — Нет... Извини, просто случайно вышло, — соврал я, понимая, что облажался. Повисла тягостная тишина, и я понял, что рисовать в такой атмосфере не получится. Медленно, как будто действительно имел дело с ядовитым хищником, я подошёл к ней. Она не смотрела в мою сторону. Я присел рядом с ней, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Эй, Кать, ты чего? — задал я самый тупой вопрос в мире, но ничего лучше в голову не пришло. Она поджала губы и вонзила в меня лезвия своих малахитовых глаз. — Всю жизнь эти придурки зовут меня гадюкой. — Разве это плохо? — Конечно, плохо, Тоша!! — мгновенно ответила Катя. — Тебе бы понравилось, если бы тебя называли какой-то тупой рептилией?! — Может быть, — абсолютно серьёзно ответил я и взял её за руку, боясь, что она одёрнет ладонь. Этого, к счастью, не произошло. — По-моему, змея — очень сильный образ, и... — Все боятся змей, потому что они противные и холодные, — перебила меня Катя, — и никто их не любит. — Это неправда! Лично мне змеи очень нравятся. Я бы даже завёл одну... — я улыбнулся, пытаясь прочитать по глазам девушки, работают ли мои увещевания, — какую-нибудь красивую, обворожительную, опасную зеленоглазую Змейку. И пусть все, кроме меня, её её боятся... — Ой, Тоша, балбес ты... — она легонько стукнула меня по лбу костяшками пальцев, но тон её смягчился. — Если Змейку... а не противную гадюку... Тогда, наверное, я бы даже была не против, — ответила она. — Но рисунок с символом года я у тебя конфискую, да-да-да! Её губы, до того сжатые в тонкую линию — как и всегда, когда она злилась, — тронула лёгкая улыбка. — Для тебя — всё, что угодно! Я поднялся и нежно поцеловал её в лоб, прежде чем вернуться к холсту. Конфликт, кажется, был исчерпан ещё до того, как успел толком начаться, и я облегчённо выдохнул. Только снова оказавшись за мольбертом я понял, что у меня совсем не было опыта в изображении реальных людей. Зачем я вообще ляпнул тогда, что хочу нарисовать её?.. Одно дело — по три часа копировать кувшины или делать рисунок яблок "живым", и совсем другое — пытаться с помощью кисти и красок передать человека. Я никогда не писал настоящих портретов, и мне было страшно, что чувства, которые я каждый раз старался шаг за шагом перенести на бумагу, утекут сквозь пальцы, пропадут в бездонной пропасти, лежавшей между её образом в моей голове и тем, что получалось в итоге — в конце концов, это случалось уже не раз, и доказательства этому сейчас аккуратной стопочкой лежали на краю стола. Но разве можно было отступить? На моё счастье, Катя оказалась очень терпеливой натурщицей. И очень разговорчивой. Сперва она, конечно, пыталась сидеть в величественной позе, в которую я её усадил, молча, но уже где-то через полчаса ей стало скучно, и она начала одолевать меня вопросами, подколами и историями. Я со всем соглашался, как полагается, и старался сосредоточиться на работе, но один её вопрос всё же смог вырвать меня из транса: — Тоша, а почему ты вообще занялся рисованием? Я задумался ненадолго, мыслями возвращаясь в детство, и сказал: — Не помню, если честно. Если верить родителям, я всегда был спокойным ребёнком. А спокойным детям как-то, знаешь, полагается любить что-то такое смутно творческое. Лепку там или Лего. А мне нравилось рисовать. Видишь плакат по "Звёздным войнам"? — я указал рукой на один из плакатов на случай, если Катя вдруг не видела фильм. — И ты сам научился так рисовать? — она послушна перевела взгляд с меня на Чубакку. — Страшилище какое... — Не сам, конечно. Родители меня отдали в художку, как только появилась такая возможность. Успел закончить перед переездом, слава Богу. Обидно было бы столько усилий потратить зря. — А дальше, Тоша? Планируешь поступать в какую-нибудь крутую академию художеств? — спросила Катя, продолжая буравить лохматого вуки взглядом. — Наверное... Сам ещё не знаю. Ничего другого я особо делать и не умею, так что логично было бы продолжить? А ты, Кать? Чем займёшься после школы? Она вздохнула тяжело, как будто отвечала на этот вопрос не раз и не два, но "идеального" ответа — как те, которыми она щеголяла сегодня за чаем — так и не нашла. — Мама хочет, чтобы я "пошла по её стопам" и "стала приличным членом социума", — смешно перекривляла Лилию Павловну Катя. — Ага, ещё чего! Да я скорее на лысо побреюсь, чем стану ещё одной педобразихой в нашей славной династии. — Педобразихой?.. Она мелко рассмеялась и объяснила: — На педобразовании учатся педобразы и педобразихи, Тошенька. — Ааа... Понял. Ты, конечно, никакая не педобразиха... Ты какое-нибудь другое, более приятное животное. — Змейка? — спросила она, коварно улыбаясь. Неужели это глупое прозвище ей всё-таки понравилось? — Думаю... да. Единственная и неповторимая. Гроза педобразов... А всё-таки: чем ты хочешь заниматься? Она прикусила губу и задумалась ненадолго, как будто так этот вопрос был поставлен впервые. — Не знаю, Тош. Никогда толком не думаю. Мама не сильно-то интересуется моим мнением. — она звучала чуть менее уверенно, чем обычно. — А ты как думаешь? Что бы у меня получилось? — Хм... Ты умная. Красивая. Отлично организовываешь работу — в классе, например, — и просто замечательно, превосходно умеешь кричать... Мне кажется, Катя, ты прирождённый военачальник. Как Александр Македонский. Или Наполеон. Она прыснула и посмотрела на меня как на дурачка. — Я же серьёзно, Тоша! — А я что, шучу, что ли?.. Ну, ладно. Если не военачальник, то, может, менеджер? В каком-нибудь крупном банке, например. Тоже легко представить тебя в этой роли. — Хм... Спасибо, Тоша, — она слегка улыбнулась, как будто идея ей действительно понравилась. — Я подумаю об этом подольше. Я рисовал её, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом. Зимой в посёлке это всегда происходило рано, так что, когда мы закончили, ещё не было и пяти часов. Я включил гирлянду, растянутую вдоль комнаты, и на стенах заиграли, вперемешку с цветными огоньками, причудливые тени. — Покажешь? — спросила Катя, вставая с небольшого стульчика, на котором всё это время сидела, и мило, мило, как кошечка, потягиваясь. — Только когда закончу, — ответил я, и, спохватившись, добавил. — Чтобы не портить впечатление. А то я даже сам пока ещё не знаю, как получается. Она, удовлетворённая объяснением, кивнула и плюхнулась на кровать. — Полежишь со мной, Тошенька? — спросила она, улыбаясь лукаво. Мог ли я отказаться? Чувствуя, как краснею, и благодарный короткому световому дню за темноту, я лёг рядом с Катей. Она сразу обвила меня руками и ногами, прижимаясь крепче. — Как же давно я хотела так сделать!! — вдруг сказала девушка, укладывая голову мне на грудь. — Ты меня тогда даже не обнял, Тоша! — Прости. Я не самый смышлёный. Но учусь! — честно ответил я и, довольный, уткнулся ей в макушку. Клянусь, даже если портрет окажется полным провалом, я буду до конца жизни благодарить судьбу за эти моменты... Катя была мягкой, тёплой и пахла просто потрясающе, и я не мог думать ни о чём, кроме неё. Да и было ли в этот момент что-то важнее? Я гладил её по спине и волосам, жадно вдыхая аромат её волос, когда мне в голову пришла абсолютно гениальная идея. — Кать... А ты взяла с собой расчёску? — вдруг спросил я. — Взяла, Тошенька. А что? — Понимаешь... — начал я, пытаясь сформулировать мысль так, чтобы она не посчитала меня извращенцем, — я тоже давно хотел кое-что сделать... Я никогда не видел тебя с распущенными волосами... Ты не против, если я расплету твою косу? — Ааа, вот ты о чём, — ответила Катя, приподнимаясь на кровати. — Конечно. Она села ко мне спиной, достав перед этим расчёску из своей сумочки, и я начал медленно, нежно расплетать её причёску. У меня была Оля, так что я отлично умел и расплетать, и заплетать самые разные косички. Но вот сама возможность касаться потрясающих волос Кати, вдыхать их аромат и чувствовать, как блестящие локоны струятся под пальцами, словно живое золото, сводила меня с ума. Наконец, я расплёл последние пряди и аккуратно, боясь причинить ей даже толику боли, расчесал девушку. Катя снова развернулась ко мне лицом, и я аккуратно убрал одну из прядок ей за ухо. — У тебя такие нежные руки, Тоша... — А у тебя очень красивые волосы. Почему ты никогда не ходишь с распущенными? — Я бы и рада, Тош. Но у мамы аж зубы скрипят, если я так хожу. Даже по дому. Я хмыкнул и привлёк девушку в объятия, зарываясь носом в волосы. Теперь запах клубники стал ещё более ярким, и я вдохнул его так глубоко, что голова закружилась. — Косы тебе тоже идут, но с распущенными ты выглядишь просто умопомрачительно... Может, будешь ходить у меня только так? Она улыбнулась коварно и осторожно толкнула меня обратно на подушку. — Ах, ходить у тебя... А что мне за это будет? — спросила Змейка, нависая надо мной, и кончики её локонов нежно щекотали мою кожу. Изумруды глаз приковывали к себе, и я, не в силах отвести взгляд, ласково взял её лицо в ладони... Так мы эмпирическим путём выяснили, что целоваться на моей кровати гораздо удобнее и приятнее, чем в школьном коридоре. Но — столь же волнительно.