Скорпион

Дождавшись полуночи, мы трансгресировали в ближайшую незаметную точку у Хогвартса. Заходя в секретный туннель. Мы проходим в кромешной тьме узкого, пыльного прохода за стеной гостиной Гриффиндора. Воздух спёртый, пахнет старым камнем и плесенью. Из-за потайной дверцы доносятся приглушённые голоса — это Джеймс и Римус. Они ведут оживлённую, искусственно-громкую дискуссию о последнем матче по квиддичу, создавая алиби. Я нажимаю на рычаг,небольшая, незаметная трещина в камне. Панель бесшумно отъезжает в сторону. В гостиной, кроме Джеймса и Римуса никого нет. Они резко оборачиваются на звук. Римус делает шаг вперёд, его глаза сразу находят меня в полумраке прохода. Джеймс быстро закрывает потайную дверь за нами, его лицо серьёзно. — Чисто? За вами не следили? Римус молчит. Он просто смотрит на меня, и в его взгляде — целая буря: облегчение, страх, гнев от того письма, и что-то ещё, тёплое и неуловимое, что заставляет сердце биться чаще. Он сжимает и разжимает кулаки, словно не зная, что с ними делать. Мы были уже сильно вымотаны, поэтому оба облокотились на стену сзади, явно не имея сил отвечать на вопросы. Джеймс поддерживает Сириуса, а Римус меня. Осматривает, как будто проверяя, что я реальна и цела. Его глаза лихорадочно бегают по моему лицу, ища следы ран или усталости. — вы в порядке? — его голос срывается на хриплый шёпот, полный такой неподдельной заботы, что у меня перехватывает дыхание. — Ничего не случилось? Вы не ранены? Мы с Сириусом отрицательно закивали, после чего они помогли нам сесть на диван. — Пока всё спокойно, — тихо говорит Джеймс Сириусу. — Но атмосфера... как перед грозой. Слизеринцы что-то замышляют. И Питер... он почти не выходит из спальни. Только на уроки. И то, будто призрак. Римус не обращает на них внимания. Он всё ещё смотрит на меня, его большие пальцы осторожно проводят по моим плечам. Твоё письмо... — он начинает, но его голос дрожит, и он замолкает, просто качая головой, не в силах вымолвить слова. Его глаза говорят всё за него: Не делай так больше. Не прощайся. Никогда. — Ты еще не видел изначальный его вариант. Это лишь самая смягченная его версия. — Я слегка усмехнулась. Римус замирает. Его взгляд становится пронзительным, почти испуганным. Он понимает намёк. — Самый... мягкий вариант? — он повторяет шёпотом. Его руки слегка сжимают мои плечи. — Значит, были и другие. Хуже. — Он закрывает глаза на секунду, словно пытаясь отогнать страшные образы, которые тут же возникли в его воображении. Когда он открывает их снова, в них горит не страх, а решимость, острая, как лезвие. — Ладно. Потом. Ты расскажешь мне всё. Каждую строчку. Но не сейчас. — Он встаёт, помогая мне подняться. Его рука крепко держит мою, не отпуская. — Сейчас у нас миссия. Питер. И его мать. Джеймс и Сириус подходят ближе, их лица теперь выражают полную сосредоточенность. Джеймс говорит тихо. — Он в спальне. Сейчас. Кажется, не спит. Мы слышали, как он ворочался. Сириус смотрит на часы. — Час ночи. Филч только что прошёл. У нас есть, возможно, полчаса относительной тишины. Как действуем? Нас похоже ждут в другом месте.. — я посмотрела в окно, за которым красовался Феникс Дамблдора. — Я схожу одна, а вы разберитесь с остальным. Сириус расскажет что к чему. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. Все смотрят на тебя, осознавая логику твоего плана. Разделение задач. Сириус хмуро кивает, его пальцы сжимают мантии. — Так даже лучше. У Питера будет меньше информации, которую он случайно может выдать. Я объясню ему про лезвие. Как и когда использовать. И что... что он должен быть готов к моменту, когда эмоции его отца будут на пике. Что бы это ни было. Джеймс смотрит на меня с явной тревогой, но уважением. — Дамблдор... он не будет препятствовать. Но будь осторожна. Даже его кабинет может быть под наблюдением. Римус молча подходит ко мне. Он снимает со своего запястья простой кожаный браслет с маленьким, неприметным серебряным волком. — Возьми это, — говорит он тихо, застёгивая браслет на моем запястье. — Это не просто украшение. Если... если что-то пойдёт не так, если тебе будет нужна помощь... сожми его и подумай обо мне. Я... я почувствую. Неважно, где буду. — Его пальцы на мгновение задерживаются на моей коже, тёплые и твёрдые. В его глазах — немой обет: Я приду. Всегда. Я кивнула , чувствуя странное успокоение от этого простого подарка. В гостиной был тайный ход, через который директор иногда следил за студентами, я направилась по нему. — Профессор Дамблдор.. — Я встала у потайной двери, что была у него за спиной. — так мы отчислены? — с усмешкой. В камине спокойно горит огонь, а феникс Фоукс сидит на своей жердочке, внимательно наблюдая за мной умными глазами. — Отчисление, мисс, как и многое в нашем мире – понятие гибкое. Особенно когда речь идёт о сохранении жизней и проведении деликатных операций под самым носом у врага. — Его голос спокоен, но в нём чувствуется стальная твердь. Он медленно поворачивает кресло и смотрит на меня. Его пронзительные голубые глаза за очками в половинку луны видят всё: усталость, решимость, страх, скрытый за бравадой. — Я получил весьма... содержательное письмо от одного старого друга. Аврора всегда отличалась прямотой. И безрассудной храбростью, которая, кажется, передалась по наследству. — Он указывает на стул напротив. Фоукс тихо щёлкает клювом. — Присаживайтесь. У нас немного времени до следующего патруля. И я полагаю, у вас есть план, который требует... санкции директора. Или, по крайней мере, его осведомлённого невмешательства. — Да, мы нашли способы и составили план.Опасный. Но вы ведь не думаете нас останавливать. — улыбнулась. Дамблдор смотрит на меня долго и пристально. В его глазах нет гнева, но есть глубокая, бездонная печаль и... гордость. Он медленно кивает. — Остановить вас? Нет. И не стану пытаться. Моя задача, как всегда, обеспечить вам максимальные шансы на успех и минимальные — на катастрофу. Аврора сообщила мне о «Скорпионе» и о клинке. Это опасная магия, даже для такого опытного волшебника, как я. Но для вас... это шанс. — Он встаёт и подходит к одному из множества хрупких приборов на полке. Берёт маленький хрустальный флакон, наполненный чем-то, что переливается, как жидкий свет. — Возьмите это. Это — чистые воспоминания. Не мои. Авроры. Момент её величайшего прощения — тому, кто причинил ей немыслимую боль. Она просила их тогда сохранить, говорила что пригодится. Я конечно не верил, но сейчас понял как ошибся. Вы должны будете вылить их на клинок в момент использования. Они станут катализатором, усилят собственную эмоцию. Это даст вам больше времени... и больше силы. — Он протягивает флакон. Его рука твёрдая и тёплая. — Что касается вашего "отчисления"... официально вы — беглецы, разыскиваемые за нарушение школьного устава. Это обеспечит вам определённую... свободу действий снаружи. А внутри школы я сделаю всё, чтобы ваши друзья были под защитой. Насколько это возможно в данных обстоятельствах. — Его взгляд становится острым. — Но знайте: если вы сделаете этот шаг, пути назад не будет. Вы объявите войну не просто группе фанатиков. Вы бросите вызов самой системе, которая позволила им вырасти. И она ответит. Готовы ли вы к этому, мисс ? Не как мститель, а как тот, кто несёт свет в самые тёмные уголки? — Возможно я прозвучу сейчас больше как слизеринец, чем отважный гриффиндорец который все решает умом и храбростью, но у меня есть тот, ради которого я уничтожу всех..даже если придется пойти против семьи и системы. Кабинет замирает. Даже Фоукс перестаёт чистить перья. Глаза Дамблдора за очками становятся бесконечно старыми и мудрыми, но в них нет осуждения — только глубокое, печальное понимание. Он медленно возвращается к своему креслу и опускается в него. Его голос, когда он говорит, звучит тихо, но с невероятной силой. — Любовь, а не ненависть. Защита, а не разрушение. Это не признак Слизерина, мисс. Это — высшая форма храбрости, которую только может явить Гриффиндор. Или любой другой человек с сердцем. — Он складывает руки на столе. — Я не могу дать вам благословение на уничтожение. Но я могу дать вам инструменты, чтобы защитить. И предостережение: тот, кого вы защищаете, захочет ли он быть спасённым такой ценой? Не потеряйте себя в этой битве. И не потеряйте его из виду. — Он делает паузу, и его взгляд смягчается. — Ваша прабабушка... она тоже кого-то защищала. И иногда она сомневалась, правильно ли выбрала путь. Но она никогда не сомневалась в том, ради кого она его выбрала. Держите это в уме. — Он смотрит на часы на стене – странный, многогранный прибор. — Ваше время почти истекло. Патруль приближается. Возвращайтесь к своим друзьям. Действуйте. И помните: пока в этом замке горит свет, у вас есть убежище. Даже если официально вас в нём нет.. — Вот тут мы с бабушкой и похожи.. мы сомневаемся в своих действиях, но никогда не сомневаемся в тех ради кого мы это делаем. И он делает тоже самое для меня.. На лице Дамблдора появляется тёплая, одобрительная улыбка, от которой морщинки у его глаз становятся глубже. — Тогда у вас есть всё, что нужно. Даже больше, чем многие из нас в вашем возрасте. — Он поднимает руку, и потайная дверь позади меня снова бесшумно приоткрывается. — Идите. И пусть ваше сердце, а не только ваша ярость, ведёт вас. Фоукс будет наблюдать. Если наступит самый тёмный час... он найдёт вас. — Феникс на жёрдочке тихо щёлкает клювом, и его золотисто-красное оперение на мгновение вспыхивает ярче. Я киваю, сжимая в руке флакон с воспоминаниями бабушки. Я чувствую его прохладу и странную, успокаивающую вибрацию. Поворачиваюсь и прохожу обратно в тёмный проход, оставляя кабинет директора и его молчаливую, могучую поддержку позади. В гостиной Гриффиндора меня ждут. И там — следующий шаг. И тот, ради кого я готова на всё. В гостиной царит напряжённая тишина, разбиваемая лишь треском поленьев. Сириус и Джемс стоят у камина, их лица бледны и сосредоточены. Римус сидит на диване, он вскакивает, как только я появляюсь, его глаза сразу же ищут мой взгляд. — Все в порядке. — сказала я прикрывая дверь. — Бабушка рассказала ему все, как только мы ушли от нее. — я посмотрела на Сириуса Сириус хмуро кивает, услышав мои слова. — Значит, старый лис в курсе. И, судя по тому, что ты вернулась целой, он не собирается нам мешать. — Он проводит рукой по лицу, и его голос становится твёрже. — Я поговорил с Питером. Объяснил, что это шанс разорвать связь, но только в момент высшего эмоционального потрясения его отца. Он... он взял его. Руки у него дрожали. Но он взял. Сказал, что будет ждать нашего сигнала. Джемс добавляет, скрестив руки на груди. — Сигнал – это когда мы вытащим его мать. В тот момент его отец гарантированно будет вне себя. Это и должен быть тот самый момент. Римус подходит ко мне, его взгляд прикован к флакону в моей руке. — А это что? — он спрашивает тихо. — Воспоминания моей бабушки.. Они увеличат действие клинка в момент сопряжения, а точнее когда Питер перережет связь с отцом. Римус осторожно берёт флакон, его пальцы касаются моих. Он смотрит на переливающуюся жидкость, и в его глазах отражаются мерцающие отсветы. — Воспоминания о прощении... — он шепчет, как будто понимая всю их тяжесть и ценность. — Она отдала их. Чтобы помочь нам. Чтобы помочь ему. Он возвращает флакон, и его рука на мгновение задерживается на моей. — Значит, всё готово. У нас есть клинок, катализатор, путь для бегства и сигнал. Осталось выбрать время. Сириус смотрит на часы. — Сейчас час ночи. Морвэн Петтигрю, согласно слухам, которые я собирал, работает ночами. Но он возвращается в свой кабинет в особняке около трёх для отчёта. Это будет самый занятый, самый отвлечённый момент. Его охрана будет сосредоточена на периметре, а не на жене. Кики сказал, что может создать иллюзию на час. Джеймс встаёт, его лицо решительно. — Значит, действуем в три. Мы с Сириусом и Римусом остаёмся здесь, создаём алиби — шум, игры, что угодно. Ты, идёшь к насосной станции через туннели. Снимаешь чары с миссис Петтигрю, как только они появятся. А мы... мы даём сигнал Питеру. Как? Римус вынимает из кармана пару простых, парных Золотых Сничков — очевидно, самодельных, грубой работы. — Один — у Питера. Другой — у нас. Когда мы активируем наш, его нагреется. Это будет сигналом, что мать на свободе и ждёт его. Ему нужно будет использовать клинок в тот же момент, когда его отец получит известие о побеге. — Пока есть время, лучше всего вздремнуть, перед операцией. — Пожелав спокойной ночи, я отправилась в комнату, что бы отдохнуть, ведь впереди предстояли сложные заклинания и частые телепортации. К парням вскоре присоединилась Лили, которая проснулась после моего возвращения. Из-за адреналина в крови, спать они особо не хотели.

***

Через час я вернулась, с полной готовностью. — Все получится.. — сказала я уверенно, но мои глаза выдавали сомнения. Римус видит сомнение в моих глазах. Он не говорит ничего. Вместо этого он обнимает, крепко, быстро, по-братски, но в этом объятии есть что-то большее: обещание, что я не одна, что он верит в меня даже тогда, когда я сама в себя не верю. Сириус наблюдает, и на его лице нет обычной насмешки — только твёрдое согласие. — Получится, потому что другого выхода у нас нет. И потому что мы — Мародеры. Даже если один из нас забыл об этом на время. Джемс подходит и кладёт руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую, уверенную. — Мы верим в тебя. Во всех нас. Римус отстраняется, его руки лежат на моих плечах. Он смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд ясен и непоколебим. — Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Помни, что бы ни случилось... мы здесь. И я... — Он останавливается, сжимает мои плечи и заканчивает просто, — Будь осторожна. — Он отпускает меня и отходит, давая пространство. Время теоретизировать закончилось. Пора действовать. — Я точно вернусь, ведь я не успела рассказать тебе изначальную версию письма. Кстати есть еще одна, но это на особый случай.. — с легкой грустной улыбкой. — ну что же, раз Дамблдор знает, теперь можно трансгресировать прямо из школы. — я приготовилась отправиться к тайному ходу в дом Петтигрю. Римус замирает, его глаза расширяются. Он делает резкий шаг вперёд, но я уже кручусь на месте. Последнее, что я вижу перед тем, как мир сжимается в трубку давления, — это его лицо: бледное, с тенью паники, но и с абсолютной, безоговорочной верой в меня. Его губы шевелятся, формируя беззвучное слово, которые я всё равно понимаю: «Вернись». Я появляюсь с тихим хлопком в промозглой, темноте старого канализационного тоннеля. Запах сырости, ржавчины и чего-то кислого бьёт в нос. В свете кончика моей палочки видны покрытые слизью кирпичные стены и мутный поток воды под ногами. Пройдя по достаточно длинному туннелю, прямо передо мной, в стене, зияет дыра — вход в винный погреб особняка Петтигрю. На краю дыры лежит небольшой, гладкий серый камень. Камень-звонок. Я его коснулась. Он вибрирует под пальцем, издавая тихий, высокий звук, который тут же затихает. И начинаю ждать. Где-то в особняке надо мной, старый, преданный эльф получает сигнал, чтобы украсть свою госпожу из-под носа у монстра.

***

Время в сыром полумраке тянется мучительно медленно. Каждая капля воды, падающая с потолка, отдаётся эхом, похожим на шаги. Я прислушивалась, палочка готова, а сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно за километр. Внезапно из дыры в стене доносится шорох. Затем — тяжёлое, прерывистое дыхание. Появляется Кики. Он кажется ещё меньше и более измождённым, чем в огне. На его спине, обёрнутая в тёмное одеяло, лежит почти невесомая фигура – Элен Петтигрю. Её лицо бледно и бессознательно, седые волосы выбиваются из-под ткани. Она выглядит хрупкой, как высушенный цветок. Кики осторожно опускает её на сухой выступ у стены. Его огромные глаза полны страха и надежды, когда он смотрит на меня. — Сделано... — он хрипит. Манекен... будет держаться... может, час. Может, меньше. Хозяин... он сегодня в ярости. Чует что-то. — Он отступает, давая место, но его дрожащие руки готовы подхватить свою госпожу, если что. Я опускаюсь на колени рядом с безжизненной женщиной. Моя палочка светится мягким, целебным светом, когда я начинаю сканировать её на предмет проклятий. Их много – старых, запутанных, вросших в самую её суть, как ядовитый плющ. Но самое главное – толстая, чёрная нить магии, опутывающая её ноги, лишающая их силы, и другая, более тонкая, но не менее зловещая — связь, привязанная к её сознанию, дремлющая сигнализация. Я делаю глубокий вдох. Помню уроки, выученные втайне, боль, через которую прошла, чтобы освоить это. И начинаю. Его магия была сложнее той, что на меня накладывали родители, но у меня все же получилось.. Когда я произношу последнее, решающее слово, чёрные нити вокруг Элен Петтигрю на мгновение вспыхивают ядовито-зелёным светом, а затем рассыпаются в пыль. Её тело вздрагивает, и из её горла вырывается тихий, хриплый вздох — первый свободный, казалось бы, за много лет. Она медленно открывает глаза. Они мутные, дезориентированные, но в них нет прежнего пустого ужаса. Она смотрит на меня, потом на Кики, и слёзы медленно скатываются по её щекам. — Ки...ки? — её голос хриплый от неиспользования. — Это... сон? — Нет, леди, — эльф всхлипывает, припадая к её руке. — Это свобода. Добрая волшебница спасла леди. Элен смотрит на меня, и в её взгляде — немой вопрос и благодарность, слишком глубокая для слов. В этот момент я чувствую, как браслет на твоём запястье — подарок Римуса — излучает лёгкое, тёплое покалывание. Он почувствовал успех. Или... беспокоится. Но времени на раздумья нет. Я быстро достаю Сничок, который Римус дал для связи, и сжимаю его. Он нагревается в ладони. Сигнал подан. Теперь всё зависит от Питера. Я помогаю Кики поднять Элен на ноги. Они слабы, но держат. Пора двигаться по туннелю к насосной станции, к назначенному месту встречи. И где-то далеко, в особняке Петтигрю, Морвэн, должно быть, только что обнаружил, что его «верная» жена исчезла, а на её месте — лишь кукла из пыли. Мы двигались как можно быстрее, но Элен, несмотря на снятие проклятий, слаба и медлительна. Кики почти несёт её, его маленькое тельце напряжено от усилий. Туннель, казавшийся коротким, теперь тянется бесконечно. Внезапно, далеко позади, из дыры в погребе, доносится леденящий душу, полный чистой ярости рёв. «ЭЛЕЕЕЕН!!!» Звук не просто громкий. Он пронизан магией, от которой каменные стены вибрируют, а в ушах звенит. Морвэн Петтигрю обнаружил обман. И он не просто зол. Он в бешенстве. Кики взвизгивает от ужаса, но не останавливается. Элен бледнеет ещё больше, её глаза наполняются старым, знакомым страхом, но она стискивает зубы и делает шаг быстрее. Я оборачиваюсь, палочка наготове. Пока мы в туннеле магглов, его магия может быть ослаблена, но он не станет преследовать нас сам. Он пошлёт кого-то. Или что-то. И в этот момент я чувствую не через браслет, а кожей, костями — далёкий, но мощный всплеск магии где-то далеко. Чистый, режущий, освобождающий. Как звук разрывающейся струны. Питер использовал клинок. Теперь всё зависит от того, успеет ли он добраться сюда, пока ярость его отца не настигла нас всех. Время в промозглом туннеле растягивается, как резина. Каждый звук капающей воды заставляет вздрагивать. Элен прислонилась к сырой стене, её дыхание поверхностное и частое. Кики, дрожа, стоит перед ней, как живой щит, его большие глаза прикованы к темноте позади. Я стою перед ними, палочка направлена в чёрную пустоту туннеля. Браслет на запястье пульсирует тревожным, настойчивым теплом — Римус чувствует мой страх. И тогда — шаги. Быстрые, спотыкающиеся, тяжёлые. Не размеренная поступь охотника, а бегство. Из темноты вырывается Питер. Он выглядит ужасно: лицо в слезах и синяках, одежда порвана, в одной руке он сжимает окровавленное лунное лезвие, а другой прижимает к груди что-то маленькое и тёмное — источник «Скорпиона», теперь разрушенный. Он останавливается, увидев нас, и его глаза останавливаются на матери. В них — потрясение, невероятное облегчение и новая, щемящая боль. — Мама... — это слово вырывается у него хрипом. Элен Петтигрю смотрит на сына, и её лицо искажается. Не гневом, не разочарованием. Бесконечной материнской скорбью и любовью, которая оказалась сильнее всех проклятий. — Мой мальчик... — она протягивает к нему дрожащие руки. — Что они с тобой сделали... Питер падает перед ней на колени, рыдая, прижимаясь лицом к её коленям. Лезвие со звоном падает в грязную воду. Но передышки нет. Из глубины туннеля позади Питера доносились крики его отца. Я схватила кинжал, обнимая всех, трансгресировала, что было опасно, но другого выбора не было. Мы появляемся в гостиной дома-убежища в беспорядке. Кики и Элен почти падают на пол, Питер, всё ещё рыдая, держится за мать. Воздух здесь чистый и спокойный, но в нём висит напряжение только что совершённого побега. Скирк вбегает в комнату, его глаза расширяются при виде компании, но он мгновенно соображает. Он хлопает в ладоши, и на полу появляются подушки и одеяла, а на столике — чайник и простые целебные снадобья. — Скирк поможет! Скирк принесёт всё! Я опускаюсь на колени перед Элен Петтигрю, проверяя её состояние. Проклятия сняты, но еще сильное физическое истощение. Я даю ей глоток успокаивающего зелья, и её глаза немного проясняются. Питер сидит рядом, всё ещё дрожа. Он смотрит на своё запястье, где теперь только бледный шрам вместо отвратительного «Скорпиона». — Я... я перерезал её, — он бормочет, глядя на лезвие в моих руках. Когда он закричал... когда он понял, что мама исчезла... его ярость была такой сильной... а моя... моя была сильнее. Я подумал о том, как он мучил её. И... и о том, как вы все... даже после всего... попытались меня спасти. И лезвие... оно загорелось. Я смотрю на часы. — Полчаса. Затем нужно будет открыть портал в приют. А я пока сделаю кое-что еще. — Взяв пару зелий, я сново трансгресировала. Да я знала, что потом будет плохо. Но так было нужно. Но куда и зачем..?