Мугеншин. Часть 18

      Морозное утро декабря ознаменовалась криком последних улетающих птиц на юг. В Стране Огня зима обычно проходила мягко, лишь изредка температура опускалась ниже нуля, однако в этом году погода решила сыграть злую шутку; Наруто ежился в своей палатке, кое-как пытаясь растопить буржуйку и согреться. Он покинул Узушио несколько дней назад, наконец-то закончив свои долгие пятилетние тренировки. Сейчас Наруто было уже восемнадцать, он подтянулся, набрал в плечах, и теперь уже не был тем маленьким мальчиком, который покинул Коноху. Наруто был взрослым и самодостаточным человеком. По крайней мере он так считал. Ашина и Джирайя, конечно, бы не согласились с такими доводами. Впрочем, Наруто не особо интересовало их мнение: один укатил как месяц уже по миру, встречаться со своими агентами, другой же по окончании тренировок попросту растворился в воздухе, отправившись в иной мир. Видимо, Наруто и правда был богом, раз сама судьба держала дух Ашины в мире людей такой долгий срок. И сейчас перед Наруто стоял выбор: он мог вернуться в Коноху к семье и жить там или же мог путешествовать по миру, помогать нуждающимся и наконец играть предначертанную ему роль. С одной стороны Наруто хотел бы вернуться к Учихам, к своим друзьям, к родной постели. Он очень давно не видел отца, мать и Саске. Итачи старался приносить как можно больше новостей из деревни, однако за год происходило много событий, всех и не вспомнишь. Эту сторону занимал Джирайя, считая, что Наруто должен вернуться в деревню по окончании тренировок. С другой стороны Наруто не был шиноби. Он не развивал свою чакру, не проходил Академию, не давал никаких клятв. Наруто был обычным человеком, гражданским лицом. А гражданское лицо вольно делать, что захочет. Оно лишь подданое своей страны, а Наруто свою страну и не предает, гуляя по ней. Узумаки не был должен и не был обязан, о чем справедливо напоминал Ашина каждый раз, когда Джирайя начинал разговор о возвращении. В любом случае Наруто должен был еще решить, что ему делать. А пока что он находился буквально в середине Страны Огня, прямо между столицей и Листом. С собой у парня была лишь палатка, футон, рюкзак, буржуйка да и бесчисленные навыки выживания, полученные от Джирайи. Так почему бы и не «погулять» немного?       — Твою мать, блять! Наруто вывалился из палатки, злостно пиная снежный ком рядом с ней. Буржуйка все никак не хотела разогреваться. На улице стоял десятиградусный мороз, и едва ли летняя куртка могла бы спасти от переохлаждения. И так бы Наруто тут и окоченел, если бы не его способности. Ашина строго говорил: «Мугенган позволяет тебе все». В буквальном смысле «все». Наруто, бросив злобный взгляд на буржуйку, будто бы тихо посмеивающуюся в углу палатки, плюнул на все. Спустя мгновение воздух вокруг парня стал гораздо теплее. Наруто разогрел потоки чакры вокруг себя, поднимая тем самым температуру локально. Удобный способ, чтобы согреться, но вот еду так не приготовишь. К сожалению, рыбы в лесах не водиться, а охотиться Наруто все-таки не особо любил.       — Выбора у меня нет, н-да? — протянул Нпруто, вглядываясь в чащу. Его палатка стояла на возвышенной опушке, с которой отлично просматривались как тракт, так и подходы к лесу. И Наруто заприметил уже следы кабанов. А кабаны очень вкусные. Облизнувшись, парень потер ручки и аккуратно двинулся в сторону леса, параллельно что-то напивая себе под нос. Однако не доходя буквально пары метров до начала леса, Наруто услышал оттуда хруст веток. Сначала парню показалось, что это зверь, а значит, нужно было готовиться к бою, вот только затем из кустов вылетел маленький рыжик лис с горящими глазами. Наруто сильно удивился, когда увидел девять развевающихся хвостов позади лисенка. Тот огляделся, заметил Наруто и недовольно цокнул языком.       — Только тебя не хватало, сопляк! — прорычал он, побежав к нему. — Беги отсюда! Голод сразу исчез, как и не бывало. Наруто ошарашенно наблюдал, как Девятихвостый бежал прямо на него, крича что-то про опасность и каких-то ублюдков.       — Что происходит? — Наруто быстро схватил пробегающего мимо него лисенка за один из хвостов. — Мы знакомы?       — Разуй глаза, идиот! — лис стал вырываться, брызжа слюнями. — Я Девятихвостый! Пусти меня, твою мать! Наруто сначала не поверил. Девятихвостый по словам Джирайи сидел в Хирузене и после его смерти отправился в цикл перерождения. Однако никто не знал, сколько всего хвостатые тратят на это времени, так что вполне могло быть, что срок подошел к концу. И только Наруто хотел потребовать ответов, из леса вывалилась парочка шиноби, тяжело дышавшая. Узумаки уставился на них и тут же нахмурился; черные плащи, кроваво-красные облака на них и перечеркнутые протекторы Песка и Камня. Без сомнения, это были Акацуки. Преступная организация наемников, за деньги берущих контракты от крупных деревень и выполняя за них всю грязную работу. Наруто понимал; с этими ребятами нужно было готовиться к бою. Девушка вышла чуть вперед, видя, как Девятихвостый спрятался за Наруто. Она ухмыльнулась.       — Слышь, парень, отойди! — потребовала она, доставая кунай. — Нам нужен только хвостатый! Наруто усмехнулся.       — С какой стати? — вопросил он, вскидывая брови. — Я так не думаю. Девушка что-то прорычала, затем кивнула своему напарнику. Тот пошел по дуге вокруг Наруто, готовясь атаковать.       — Ты не оставляешь нам выбора, — продолжила девушка. — Последний шанс! Наруто лишь развел руками, мол, никуда он не уйдет. Тогда Акацуки бросили в атаку. Девушка побежала первая с кунаем наперевес. Она совсем не ощущала чакры в Наруто, поэтому посчитала, что тот не представляет опасности. Нукенин и правда была быстра. Если бы Наруто был обычным человеком, генином или чуунином, то точно бы скопытился. Однако Наруто таковым не был. Какого же было удивление напарника девушки, когда вместо того, чтобы защищаться, Наруто лишь махнул рукой, отбрасывая девушку в сторону. Сила удара была настолько огромной, что нукенин врезалась в дерево в метрах десяти и отрубилась.       — Пакура! — невольно вырвалось из уст мужчины. — Как ты это сделал, ублюдок? Наруто не ответил. Он лишь повернулся к шиноби, а в глазах его уже сиял мугенган. Девятихвостый, завидев это доудзюцу, невольно отпрянул; конечно он знал, что это такое и на что оно способно, однако считал, что все его пользователи вымерли много лет назад.       — Слышь, сопляк… — того гонора в голосе лиса больше не было, — откуда у тебя эти глаза? Ответа не последовало. Акацуки, взревев, бросился на Наруто, семимильными шагами преодолевая метр за метром. Его кунай покрылся синеватой оболочкой: нукенин пропитал оружие чакрой для пущей уверенности.       — Какого хрена? Наруто усмехнулся, видя, как кунай не смог пробить его абсолютную защиту. Лезвие дрожало в паре сантиметров от груди, не в состоянии пробиться внутрь и задеть сердце.       — Пакура, н-да? — пробормотал Наруто, взглянув на девушку, и приложил палец к губам. — Соответственно, ты Гари?       — Мы знакомы? — спросил Гари, хмурясь.       — О, нет, безусловно нет, — Наруто слегка мотнул головой. — Тем не менее об Акацуки я знаю достаточно. Гари слегка помедлил, прежде чем наконец убрал кунай. Наруто раскинул руки, словно призывая атаковать. Однако нукенин лишь отошел назад и теперь держал дистанцию. В конце концов, чуть подумав, Гари убрал кунай обратно в подсумок, став наворачивать круги вокруг Наруто.       — Скажи, как ты живешь без чакры, м? — в голосе Гари слегка прослеживалась ехидность.       — Что такое чакра? — Наруто сопровождал Гари взглядом. — Это энергия. Она есть во всем: в камнях, в воде, в птицах… в тебе. Но чакра не является основным фактором для существования жизни. Узумаки чуть поднял голову, вглядываясь в синее холодное небо.       — Понимаешь, чакра лишь инструмент, — продолжил парень. — Способ достижения цели. Называй как хочешь, у каждого будет свое определение этой вещи. Однако есть кое-что, в чем все равны без исключения… С этими словами Наруто выставил руку перед собой, согнул ее в локте и выпятил указательный палец. На его конце стала формироваться какая-то синяя субстанция, постепенно превращаясь в малюсенький шарик, размером с ягоду винограда. Едва заметно, но тем не менее, звуки он издавал весьма ощутимые.       — …И это существование, — Наруто закончил свою мысль, когда полностью сформировал шар. — Каждое существо существует в системе чакры и черпает энергию из нее. Однако я стою выше. Я управляю этой системой. Гари постигли сомнения, когда Наруто направил палец с шариком на него. Узумаки более ждать не стал.       — Ты делал очень много плохих вещей, Гари, — осуждающе пробормотал Наруто, хмурясь. — Но я дам тебе шанс все исправить. Видишь ли, этот шарик — сгусток чистой взрывной силы, энергии, который при попадании нанесет смертельный урон ужасному человеку. Он воздействует на твои тенкецу, сжигая их дотла. Наруто улыбнулся, но улыбка эта была фальшивой.       — Но не бойся, друг мой, ежели ты чист душой, шарик не причинит тебе никакого вреда, — его голос звучал ровно и спокойно, будто Гари разговаривал с существом, полностью уверенным в своих силах. — Более того, он усилит тебя, ведь его мощь безгранична. В этот момент Гари должен был бежать. И он понимал это, однако ноги не слушались. Краем глаза мужчина увидел, как Пакура поднимается на ноги, протирая глаза. Наконец-то она пришла в себя.       — Так что, Гари? Что выбираешь? — Наруто чуть наклонил голову. — Мы оба знаем, что ты грязен и грешен. Этот шарик убьет тебя. Однако смерть будет быстрой, в отличие от любой другой, ты даже не почувствуешь. Гари в последний раз бросил взгляд на Пакуру. Бежать было некуда, почему-то, даже несмотря на отсутствие чакры у Наруто, нукенин все равно ощущал от него угрозу большую, нежели от самого Пейна. Узумаки бы все равно его достал.       — Кто же ты такой… — Гари аж усмехнулся от безвыходности положения. — Бог? Дьявол?       — Кто знает… — ответ был до боли лаконичен. В следующую секунду Наруто выстрелил этим шариком в Гари. Скорость превышала звук. Пакура даже не успела вскрикнуть, когда Гари упал замертво. Ни крови, ни боли, ничего — нукенин просто упал, будто бы уснув. Лишь хруст снега оставил после себя Гари.       — Теперь ты, дитя, — Наруто обернулся к шокированной Пакуре. — Ты же все слышала, не так ли? Пакура, в отличие от Гари, жить хотела. Ее ноги сами побежали в сторону леса, девушка просто хотела скрыться от этой чистой силы. Тем не менее Наруто успел остановить ее, перенаправив поток чакры в пространстве и, тем самым, притянув отступницу поближе к себе. На такое расстояние, из которого она уже не могла сбежать.       — Будь ты проклят, ублюдок! — заверещала она, пытаясь вырваться из захвата. — Отпусти меня! Оставь себе эту рыжую херню! Девятихвостый возмущенно вскрикнул, тогда как Наруто лишь покачал головой. Он развернул девушку к себе лицом и прищурился, будто бы хотел разглядеть ее душу. Пакура брыкалась, орала, махала руками, пыталась сложить печати, однако при всем своем бахвальстве и гоноре, Наруто почему-то не чувствовал от нее той же угрозы, которую чувствовал от Гари. В итоге Наруто пробормотал что-то несвязное, а затем стал формировать ровно такой же синий шарик, которым убил Гари. Пакура невольно сглотнула, представляя, что сейчас может быть. Вроде как, даже начала молиться какому-то Богу.       — Шарик или убьет тебя, или даст тебе новую жизнь, — Наруто направил на нее палец. — Искупление — настоящий путь к спасению. Произошел громкий хлопок. Пакура ощутила секундное жжение в области груди и невольно вскрикнула. И тем не менее она не упала замертво, как Гари. Недоумевающая девушка похлопала глазами, ощупала себя.       — Ты… что ты сделал? — Пакура уставилась на Наруто, который впрочем-то и сам не особо понимал, что происходит.       — Поразительно, — пробормотал парень, наконец выпуская Пакуру из захвата. — Ты выжила… похоже, твоя душа не настолько грязна, как ты думала. Пакура все еще не особо понимала, что происходит. Однако в одном она была уверена; сладкое ощущение новой силы не покидало ее. Этот шарик и правда будто дал ей новые возможности.       — То, что я влил в тебя, называется Сфера Кармы, — Наруто потер подбородок, осматривая нукенина с ног до головы. — Если быть грубым, эта техника очищает душу смертью или укреплением. Если душа чиста, то человек укрепит свое духовное «я». Если же нет, то… ну, Гари ты видела.       — Ты что, бог? Наруто аж невольно вскинул брови. Сколько раз он слышал этот вопрос, однако только сейчас он прозвучал с равнодушием. Тем не менее Пакура явно попросту скрывала свои истинные эмоции, ведь она не могла объяснить то, что видела: прямо сейчас какой-то хрен без чакры убил ее, между прочим, не слабого напарника одним ударом, а затем даровал самой Пакуре силу. И вот как это объяснить?       — Возможно, — пробормотал Наруто, в последний раз окидывая Пакуру взглядом с ног до головы. — Ну что, ладно, можешь идти! Забирай своего дружка и катись отсюда. Пакура аж опешила от смены тона. То Наруто вел себя, как какой-то пророк, то как быдло в подворотне. И только она собиралась возразить, как вдруг поняла, что почему-то не может. Слова в горло не лезли, рот не открывался. Пакура потрясла головой, однако ничего не поменялось; то был животный страх перед неизвестным, которое прямо сейчас ковырялось в своем носу и недовольно пялилось прямо на ее грудь.

Грудь?

      — Эй! — Пакура только сейчас заметила, что ее плащ был расстегнут; она мгновенно отвернулась, идя в сторону Гари. — Вообще охренел… Наруто довольно хмыкнул; все-таки не стоило рассказывать Пакуре, что ее грудь Наруто увидел первой. С женщинами в Узушио, мягко говоря, было так себе, а до ухода с Джирайей Наруто не сильно интересовал прекрасный пол.       — Думаю, мы еще свидимся с тобой, — бросил Наруто в догонку. — Аккуратнее с твоей новой силой, даже я сам не знаю, на что именно ты теперь способна.

***

      Дождь в Амегакуре был не погодой, а будто бы состоянием мира: он шёл так, как будто его назначили ответственным за порядок и тишину, как сторожа в больнице, которые не разговаривают и не улыбаются, потому что привыкли видеть чужую слабость. Пакура вошла в город на рассвете, когда на мокрых крышах ещё держался сизый пар, а каналы между домами казались глубокими ранами, которые никогда не заживут. Она шла медленно не из-за усталости; та была обычной, привычной, как тяжесть плаща. Но каждый шаг приближал её к необходимости произнести вслух то, что говорить не хотелось. Позади, на самодельных носилках, лежало тело Гари. Он не выглядел мёртвым. Он выглядел как человек, который устал спорить и просто заснул на минуту, но эта минута уже длилась слишком долго, чтобы оставаться минутой. Когда Пакура впервые увидела, как он падает, она ждала крови; у них в жизни всё обычно завершалось кровью, криком, судорогами, хоть чем-то убедительным. Здесь же была пустота: хруст снега, и тишина, в которой не нашлось места даже для ругательства. Пакура думала об этом всю дорогу, и чем больше думала, тем яснее понимала, что убила Гари не сила, а чья-то воля, не похожая на волю шиноби. Воля шиноби всегда вспотевшая, нервная, злая; она торопится, потому что знает, что рано или поздно найдется рыба покрупнее, которая сломает ее. А там, в лесу, стоял парень, у которого не было чакры, но было чувство, будто он разговаривает с миром на «ты» и мир слушается без возражений. В башню Акацуки их впустили без лишних слов. Внутри было сухо, как в архиве, и пахло чем-то нейтральным, бумажным; дождь оставался снаружи, будто ему не разрешили входить. Пакура отметила это краем сознания: ещё одна деталь, ещё один намёк, что здесь всё подчинено чужой системе. Тело Гари забрали молча, аккуратно, без торопливой грубости, которой обычно сопровождают мёртвых, словно они лишь лишний мусор. Здесь к смерти относились не как к трагедии и даже не как к цене; здесь она была строкой в отчете. Пакура поймала себя на раздражении: ей хотелось, чтобы кто-то хотя бы спросил, как он умер. В центре зала, на своём месте, сидел Пейн: лицо неподвижное, взгляд пустой и тяжёлый, как свинец. Рядом стояла Конан, как всегда гладкая, собранная, будто сделанная из бумаги, которую невозможно намочить дождём. У стены тусил Зецу, половина белая, половина чёрная, словно сама организация решила, что не стоит выбирать сторону и лучше быть сразу всем. Чуть поодаль, так, чтобы видеть каждого и быть видимым ровно настолько, насколько надо, устроился Тоби: он докапывался до Зецу, нелепо, почти смешно, но за этим смехом чувствовалась дрянная осторожность. Орочимару сидел так, как сидят люди на спектакле, когда уже знают финал и получают удовольствие не от того, что будет, а от того, как другие до этого дойдут. Кабуто стоял рядом с ним, вежливо, с блокнотом и вниманием врача, который всегда смотрит не на человека, а на симптомы. Кимимаро, как обычно, был стальной стеной, словно идеальная собака, которой вырвали язык. Рядом с ним сидел Сасори; неподвижный, почти безжизненный, горбатый, но с глазами, в которых не было ни любопытства, ни злости; только пустая профессиональная оценка. Хидан, как всегда, шевелился, цокал, дёргался, будто его держали на цепи. Какузу молчал и в этом молчании чувствовалась бухгалтерия убийства: кто сколько стоит, кто сколько приносит. Дейдара с явным нетерпением смотрел на Пакуру, будто ждал интересной истории, которая должна закончиться взрывом. Кисаме рядом с ним улыбался. И улыбка его была слишком спокойной для человека, который живёт среди крови: он улыбался как рыбак, уверенный, что море всё равно вернёт то, что он у него отнял. Пейн не поздоровался. Он сказал коротко, как говорят начальники, которым не нужны предисловия:       — Докладывай, мы ждем. Пакура вышла вперёд. Она почувствовала, как плащ на плечах стал вдруг тяжелее, словно ткань напиталась не дождём, а чужими взглядами. Она начала говорить, сначала сухо, как привыкла: место, время, цель. Они вышли на Девятихвостого. Они обнаружили следы. Они нашли его. Однако почти сразу она почувствовала, что сухие слова не вмещают того, что произошло. Ей пришлось добавить детали: как из кустов вылетел лисёнок, смешной и злой; как он ругался и кричал «сопляк», словно хотел убедить весь мир, что он всё ещё тот самый Девятихвостый; как они с Гари бросились следом и увидели парня на опушке. Пакура сказала главное: чакры у него не было. И в тот момент зал слегка дрогнул от того, что это противоречило их опыту. Шиноби без чакры был как меч без лезвия. Но по словам Пакуры парень стоял и не выглядел беспомощным.       — Он отбросил меня рукой, — сказала Пакура и, даже произнося это, почувствовала стыд, потому что знала: звучит так, будто она оправдывается.       — Как Пейн? — фыркнул Дейдара. — А я надеялся на взрыв!       — Пакура, — спокойно сказал Пейн. — Продолжай. Она рассказала, как очнулась и увидела, что Гари стоит рядом с тем парнем, и что его кунай, пропитанный чакрой, не может пробить невидимую преграду. Она описала глаза и то, как Девятихвостый отпрянул, словно узнал не человека, а древнюю болезнь. Она заметила, как на слове «доудзюцу» Орочимару чуть улыбнулся шире, а Кабуто начал писать быстрее.       — Он говорил странно, — сказала Пакура, стараясь держать голос ровным. — Как будто не угрожал, а… объяснял.       — Он объяснял, почему вас убьёт? — хохотнул Хидан, и в этом смехе было столько животной радости, что Пакура захотела его ударить. — Блять, да он крутой! А что еще он объяснял?       — Он объяснял, что такое чакра, — сказала она, не глядя на Хидана. — И сказал, что он управляет системой, а не собственной энергией.       — Бред, — бросил Какузу. — Система… Управляет… Ты слышишь себя?       — Я слышу, — тихо ответила Пакура. — И я видела. Она рассказала про маленький, как виноградина, шар, и про то, что он не был похож ни на технику, ни на взрыв. Девушка сказала, как парень назвал Гари «грязным» и предложил смерть как очищение. На этих словах Конан чуть нахмурилась: не от жалости к Гари, а от того, что в мире появилась чужая мораль, которая не спрашивала разрешения.       — И он выстрелил, — сказала Пакура. — И Гари упал замертво. Однако ни крови, ничего… будто бы просто жизнь покинула его тело. Тишина в зале стала плотной. Кисаме перестал улыбаться, хотя вот Дейдара, наоборот, улыбнулся, но теперь это была нервная улыбка человека, который впервые в жизни увидел не взрыв, а что-то страшнее взрыва.       — Он попробовал убить тебя тоже? — спросил Пейн.       — Да, — сказала Пакура и почувствовала, как в груди что-то шевельнулось. Она не собиралась говорить о шарике, о жжении в груди, о странной лёгкости, которая пришла после. Но она понимала, что если умолчит, то её сочтут лгуньей, и тогда её загонят в угол. Поэтому она сказала правду, но не всю:       — Он выстрелил и в меня. Я выжила.       — Ты поставила какую-то защиту? — быстро спросил Кабуто, и его глаза блеснули.       — Какую нахрен защиту? Гари был сильнее меня, и даже он не справился. Тот паренек сказал… — Пакура на секунду запнулась, и ей стало мерзко, что она запинается, как подросток, — сказал, что шар либо убивает грязную душу, либо укрепляет чистую.       — Очередной моралист, — лениво протянул Орочимару и, наклонив голову, добавил с наслаждением. — Интересно. Зецу тихо захихикал обеими половинами сразу, и от этого хихиканья по спине Пакуры пробежал холод. Чёрная часть произнесла:       — Если он управляет системой… значит, он выше риннегана?       — Не болтай, — Какузу осадил того, но в его голосе уже не было уверенности. — Мы не знаем, что это такое. Тоби, до этого молчавший, вдруг наклонил голову, словно слушал далёкий звук, и мягко сказал:       — Ты уверена в этом доудзюцу?       — Абсолютно, — ответила Пакура. — Он его не произнёс никакого названия вслух, но… как будто оно и не требовалось. Орочимару усмехнулся:       — Прекрасно объяснила. Значит, доудзюцу влияет не только на мир, но и на восприятие. Кимимаро чуть сдвинулся, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Сасори посмотрел на Пакуру внимательнее, чем прежде. Взглядом мастера, который хочет понять, не появилась ли у куклы новая нитка. Пейн поднял руку, и зал снова стал тихим.       — Девятихвостый у него? — спросил он.       — Девятихвостый… был рядом, — ответила Пакура. — Он прятался за ним. Как ребёнок. Хидан захохотал:       — Вот это я понимаю! Девятихвостый, сука, прячется! Ха!       — Замолчи, — сказала Конан, и Хидан, как ни странно, замолчал, бурча себе под нос. — Значит, эта цель приоритетная.       — Согласен, — Пейн кивнул. — Девятихвостый, неизвестное доудзюцу, неизвестная техника. Мы не можем позволить существовать тому, что не понимаем. Пакура почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от страха перед Пейном, а от последствий для мира. И ещё она боялась того, что ей самой вдруг стало важно, чтобы тот парень выжил.       — Ты говоришь «не можем позволить», — сказала она, и голос её стал чужим, слишком спокойным. — Но ему не нужно позволение. Конан посмотрела на неё, как на человека, который произнёс лишнее слово.       — Ты предлагаешь переговоры? — спросил Пейн. — С кем? С ним-то?       — Я предлагаю… — Пакура хотела согласиться, но не могла. — Я предлагаю понять. Он не нападал, не угрожал, даже не пытался. Он мог убить меня, но не стал.       — Он убил Гари, — напомнил Какузу без эмоций.       — Гари шёл убивать, — ответила Пакура. — Есть разница. Пейн не изменился в лице.       — Это не разница. Это проявление власти. А власть, не подчинённая боли, опасна. Бог боли нужен миру, потому что мир понимает боль. Всё остальное лишь мечта тех, кто не был на войне.       — А если это не мечта? — тихо спросила Пакура. В этот момент Тоби чуть подался вперёд. Его голос был лёгким, почти дружелюбным, но от него пахло глубиной, как от колодца.       — Пакура, — сказал он, — ты чувствуешь что-нибудь… необычное? Она напряглась.       — О чём ты?       — О себе, — сказал Тоби. — О том, что ты говоришь. Ведь ты сейчас защищаешь его. Пакура хотела рассмеяться, но не смогла. Она вдруг ощутила, что ладонь сама легла на грудь, там, где когда-то жгло от шара. И это движение было не осознанным. Тоби заметил. Конан заметила. Кабуто заметил, и тут же посмотрел так, как смотрят на редкую болезнь.       — Пейн, — Орочимару зашипел, — возможно, в ней остался след воздействия. Это крайне интересно.       — Вот и займись этим вопросом, — ответил Пейн. — Пакура, ты отправишься под наблюдение Орочимару до выяснения обстоятельств. Это было сказано спокойно, но в этих словах был приговор. Наблюдение Орочимару в Акацуки означало, что тебя и за человека-то больше не принимают. Пакура почувствовала, как в груди поднимается злость и вместе со злостью другое чувство, странное, тяжёлое, похожее на благодарность, которую она не хотела испытывать. Ей вспомнился взгляд того парня: не похотливый, не жадный, не жестокий. Взгляд человека, который мог уничтожить, но выбирал не уничтожать. Именно это и было самым опасным для Акацуки. Их мир строился на страхе и боли, на угрозе и расплате. А тут появилось нечто, что предлагало выбор и при этом не нуждалось в одобрении.       — Я никуда не пойду, — сказала Пакура.       — Ты забываешь своё место, — произнёс Пейн.       — Моё место было рядом с Гари, — сказала Пакура. — И его больше нет. И я не позволю, чтобы его смерть стала чем-то обыденным.       — Его смерть была твоей ошибкой, девочка, — сказал Какузу. — Мы живем в мире шиноби. Здесь ты либо умираешь, либо побеждаешь.       — Нет, — ответила она и посмотрела прямо на Пейна. — Его смерть стала вам сигналом. Вы увидели то, чего не понимаете, и решили уничтожить. Как всегда. Потому что иначе вы не умеете. Конан шагнула чуть вперёд, и бумага на её рукавах шелохнулась, как крылья.       — Пакура, — сказала она тихо, почти с жалостью, — ты сейчас и правда забываешься. Пакура хотела ответить резко, но вдруг почувствовала, как внутри, глубоко, рождается страх. Не страх перед Конан. Страх перед тем, что она уже выбрала сторону. И этот страх, как вода, медленно превращался в нечто твёрдое. В решимость. В веру, но не в молитвенном смысле, а в смысле простой уверенности, что так будет правильно.       — Я просто не хочу быть слепой, — сказала Пакура. Пейн смотрел на неё долго. И в этом взгляде было то, что всегда было в его взгляде: спокойная готовность превратить человека в урок для остальных.       — Если ты покинешь организацию, то станешь нашей целью, — он будто напомнил о завтраке.       — Значит, стану, — ответила Пакура. Она сама удивилась, насколько легко это произнесла. Собрание закончилось не формально, а по сути: никто больше не видел смысла говорить. Орочимару улыбался так, будто получил новую игрушку, пусть и не в руки. Кабуто записал что-то, явно уже планируя, как бы добыть образец «сферы». Дейдара раздражённо фыркал; ему же хотелось взрыва, а не философии. Пакура вышла из зала и шла по коридору так, будто стены пытались её остановить. В комнате она закрыла дверь и долго стояла, прижавшись лбом к холодной поверхности, слушая, как дождь бьёт по камню где-то снаружи, и как внутри, под рёбрами, тихо пульсирует то, что ей подарили без просьбы. Она вспомнила, как шар вошёл в грудь: жжение, и потом странная лёгкость, будто кто-то снял с неё старую цепь. Шар не просто усилил её, он оставил в ней точку притяжения. Как игла компаса, которая всегда знает, где север. И этот север был там, в лесу, рядом с человеком без чакры. Она сняла плащ. Посмотрела на красные облака. Эти облака когда-то казались ей знаком силы и свободы, мол, носящий их больше никому не принадлежит. Теперь они казались ей страхом. Она усмехнулась и впервые за долгое время почувствовала себя не солдатом и не оружием, а просто женщиной, которая устала жить по чужому плану. Она разорвала плащ не в истерике, а спокойно, аккуратно, как снимают повязку с давно зажившей раны. Ткань треснула, нитки разошлись, и красные облака расползлись по полу, превращаясь в жалкие куски мокрой символики. Потом она сняла кольцо. Оно было холодным. Пакура держала его в пальцах, и впервые оно ощущалось, как кандалы. Девушка бросила кольцо в мусор так же спокойно, как бросают окурок. Звякнуло. И этот звук был коротким, почти смешным, но Пакуре показалось, что звякнул целый мир. Она не собирала вещи тщательно; взяла только необходимое: оружие, немного еды, сухую одежду. На секунду остановилась у зеркала и увидела там не себя прежнюю. Глаза были теми же, лицо тем же, но внутри, за взглядом, появилось новое. Оно ещё не было фанатизмом, но уже не было простым любопытством. Это было чувство, что ты нашёл ответ, который так долго искал, и теперь не можешь жить так, будто его не существует. В ту же ночь Пакура покинула Амегакуре. Дождь бил по её волосам, промачивал одежду, путал дыхание, но она шла быстро, почти легко, словно сама вода подталкивала её вперёд. Девушка не думала о том, что за ней пойдут. Она не думала о том, что Пейн назовёт её предательницей. Она думала только о том, что ей нужны объяснения. И если их даст тот парень, то пусть даст. Если не даст, то Пакура всё равно останется рядом, пока не поймёт, почему от одного его взгляда мир вдруг кажется не привычной войной, а чем-то большим. И где-то далеко, в сыром воздухе, ей послышалось, будто собственное сердце произнесло слово, которого она боялась и не хотела, но которое всё равно проросло в ней, как трава сквозь камень.

Бог.