Мугеншин. Часть 25

      Мир шиноби многим казался незыблемым, праведным и священным. Огромное количество людей считало, что такая система необходима в нынешних реалиях; эти люди отказывались воспринимать вторую сторону этой медали. Парадоксально, что обычно таковыми людьми были гражданские лица. Шиноби же, в основной массе своей, предпочитали дистанцироваться от неудобных вопросов и политики в целом. Поэтому, когда речь заходила об институте рабства, диалог обычно плавно перетекал в другую сторону: маленькие деревни агрессивно пресекали любые идеи изменения, а большие — тактично отмалчивались либо ограничивались короткими и дежурными заявлениями, мол, рабство — это зло. Как бы то ни было, факт есть факт: рабство никуда не делось. Более того, ни один человек за всю историю мира не принимал хоть каких-либо действий по борьбе с этим институтом. Лидеры маленьких деревень зависели от рабского труда, тогда как пятерка Каге получала огромные дивиденты, связанные с этой системой. И это даже несмотря на то, что рабами могли быть и шиноби. По всему миру расположились множество рынков, на которых каждый день совершались торги. И больше всего таких рынков было в стране Камня. Так что неудивительно, что четверка вышла к одному из таких рынков спустя всего день после присоединения Гаары к группе. Он располагался в долине, рядом с небольшой деревней, в которой от силы-то домов пять-шесть было. Надо было видеть лицо Наруто, когда он увидел длинные ряды, железные клетки и снующих туда-сюда людей. В его удивлении не было ничего странного; Гаара, будучи сыном Каге, прекрасно знал о том, что происходит, Пакура поставляла рабов, будучи в Акацуки, а Курама своими глазами смотрел, как после Первой Мировой возводились первые торговые точки. Эти уже привыкли к подобной несправедливости и думали, что Наруто тоже был в курсе. Ошибались.       — Кто-нибудь может мне объяснить, что это такое? — процедил Наруто. Он обвел рукой долину с таким видом, будто бы готов взорвать здесь все. Пакура первой отвела взгляд; не потому, что ей было стыдно, хотя, может быть, и это тоже, а потому, что лицо Наруто вдруг стало слишком неподвижным. Так обычно выглядит человек, у которого внутри уже что-то треснуло, а снаружи пока еще держится. Гаара, напротив, продолжал смотреть на рынок прямо, как смотрят на старую, давно известную рану: с тем усталым знанием, от которого тошнит не меньше. Один лишь Курама позволил себе зевнуть.       — Ну? — переспросил Наруто, оборачиваясь. — Я, может, чего-то не понимаю? Это что? Почему люди в клетках? Ему никто не ответил сразу. Ветер гулял по долине, трогал железные прутья, и клетки звенели тихо, почти музыкально. От этого становилось еще хуже.       — Пакура, — Наруто перевел на нее взгляд. — Объясни. Пакура поджала губы. Она явно не хотела говорить первой, но и молчание становилось уже неприличным.       — Господин… это рынок, — произнесла она наконец. — Рабский. Слово повисло в воздухе сухо и просто, безо всякой торжественности, как будто речь шла о продаже зерна или скота. Наруто моргнул. Потом еще раз. Он посмотрел вниз, туда, где между навесами двигались люди, где торговцы перекрикивались, где дети сидели на корточках в клетках рядом со взрослыми так, будто ничего необычного не происходило.       — Рабский, — повторил он медленно. — То есть… в прямом смысле?       — А в каком еще? — лениво вставил Курама.       — Ты хочешь сказать, что это нормально? — Наруто резко повернулся к нему.       — Я хочу сказать, что это старо как мир. — Курама фыркнул и сунул руки в карманы. — Ты же у нас бог, неужели не знал? Последнее слово он произнес с особенно неприятной, тягучей усмешкой. Пакура тут же бросила на хвостатого злобный взгляд, инстинктивно дернувшись между ним и Наруто. Она так и не научилась различать, когда Курама просто язвит, а когда специально лезет палкой в открытую рану. Наруто шагнул вперед, на край склона. Внизу, в одной из клеток, сидела женщина с младенцем на руках. Ребенок сосал собственный кулак и смотрел куда-то в пустоту, не плача. Слишком тихий ребенок. Слишком привыкший.       — С людьми нельзя так обращаться, — сказал Наруто, и голос его стал жестким, как камень под ногами. — Это отвратительно.       — Да? — Курама вскинул бровь. — А как с ними можно обращаться? Как с оружием? Как с джинчурики? Как с расходным мясом на войне? Ты уж определись, пацан. Война практически выполняет те же функции. Только в случае рабства, люди, между прочим, хотя бы не скрывают, что продают людей. Это честнее, чем половина ваших прекрасных деревень. Наруто сжал кулаки.       — Не сравнивай.       — Почему? — Курама даже оживился. — Потому что тебе неудобно? Потому что тут клетка видна снаружи, а в Конохе все тщательно делают вид, что не замечают ее? Или потому что здесь ценник на лбу, а там ценник прикрыт словами вроде «долг», «служба», «воля огня»? Пакура тихо втянула воздух сквозь зубы. Гаара нахмурился, но не вмешался. Он видел, что Курама делает: тот не защищал рынок, нет. Он издевался. И хуже всего было то, что издевался он правдой. Наруто резко махнул рукой в сторону долины.       — Я разнесу это место. Он сказал это очень спокойно. Именно поэтому Пакура побледнела.       — Наруто… — начала она осторожно.       — Нет, — перебил он. — Нет, даже не начинай. Я не хочу слушать, что это «сложно», «исторически обусловлено» и прочую дрянь. Там дети в клетках. — А потом где будут эти дети? — тут же ввернул Курама. — В канаве? Подыхать от жажды? Или ты всех разом усыновишь? Я напомню, что таких мест по всему миру — сотни, если не тысячи. Не сегодня, так завтра их подберет другой работорговец. Наруто резко повернул к нему голову, и на миг Пакуре действительно показалось, что сейчас все просто лопнет от одного его взгляда.       — Замолчи.       — А то что? — Курама усмехнулся шире. — Уничтожишь рынок? Валяй. Красиво будет. Очень по-божески. Раз, и нет ни клеток, ни еды, ни охраны, ни домов, ни цепочек поставок. А завтра все эти люди пойдут куда? В лес? В степь? В пустыню? Где им, по-твоему, жить?       — Не в клетках! — рявкнул Наруто.       — Прекрасный ответ, — Курама чуть поклонился. — Сразу видно политика. Критикуем, но не предлагаем. Наруто шагнул к нему вплотную. Пакура дернулась, готовая влезть.       — Ты издеваешься, — процедил Наруто.       — Конечно, — спокойно ответил Курама. — Рабство тебя не особо волнует. Ты просто хочешь доказать самому себе, что чего-то стоишь, да? Это попало в цель. Наруто даже не нашелся, что ответить сразу. Он и правда никогда не видел подобного вживую. Джирайя рассказывал вскользь, походя, как рассказывают о старом дерьме, которое уже стало частью пейзажа. Но рассказы и ряды клеток, стоящие у тебя под ногами, это разные вещи. Пакура медленно подошла ближе. Голос у нее был тихим, почти виноватым.       — Наруто… я не стану защищать это место. Но… — она запнулась, подбирая слова осторожно, будто переставляла чашки на краю стола, — маленькие селения кормятся с этого. Не все, конечно. Но очень многие. Им больше не с чего жить. Рабский труд — это их поля, их шахты, их каменоломни, их дороги. Если ты снесешь рынок, то снесешь и единственный источник денег для этой дыры.       — И что? — Наруто обернулся к ней резко. — Это должно меня утешить? То есть все в порядке, если на чужой шее удобно стоять? Пакура тут же опустила глаза. Перечить ему в лоб она не решалась уже давно, особенно когда он был в таком состоянии.       — Нет, — тихо сказала она. — Не в порядке. Но… иначе многие из них просто умрут. Наруто горько усмехнулся.       — Великолепно. Значит, сдохнуть от голода или жить в клетке. Отличный выбор.       — Лучше, чем никакого, — вдруг сказал Гаара. Он произнес это спокойно, почти без выражения, и все трое обернулись к нему. Гаара стоял так, будто сам себе был неприятен в эту секунду, но все равно продолжал.       — Не поймите неправильно, я не говорю, что это хорошо, — сказал он. — Я говорю, что это работает. Основная масса рабов — это сироты, беспризорники, нукенины и люди без дома, без клана, без деревни, без защиты. Они и так были бы мертвы. Их собирают по дорогам, после набегов, после войн, после голода. Да, потом продают. Да, это мерзко. Но… — он перевел взгляд вниз, на клетки, — без этого они бы не дожили даже до продажи. Наруто смотрел на него долго.       — Ты защищаешь это? — спросил он тихо. Гаара чуть заметно дернул плечом.       — Я защищаю мысль, что иногда зло держит на себе еще большее зло. Пока нет ничего лучше.       — Вот именно, — лениво подхватил Курама. — А наш пророк хочет все исправить одним ударом. Как удобно. Наруто резко шагнул назад, будто ему стало тесно в собственном теле. Он провел ладонью по лицу, зажмурился. Несколько секунд стоял молча, и только по тому, как подрагивали его пальцы, было видно, чего ему стоило не сделать то, что он уже успел себе представить. Клетки, летящие в воздух. Доски, разрываемые на щепки. Люди, падающие на колени и кричащие, потому что «бог» пришел. А после лишь пустая долина, мертвые торговцы и сотни голодных, растерянных, ничьих людей, у которых теперь даже клетки нет. Это было мерзко. Разум подсказывал, что Курама прав.       — Бесчеловечно, — повторил Наруто хрипло, но уже тише.       — Да, — согласился Гаара. — Бесчеловечно.       — Необходимое зло, — добавил Курама.       — Единственный доход, — почти шепотом сказала Пакура. Наруто медленно сжал кулаки так, что побелели костяшки. На миг показалось, будто он все-таки ударит — не по рынку, а по самой идее этого мира. Но идеи не ломаются щелчком пальцев.       — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Он произнес это с таким видом, словно признавал поражение. И, может быть, так оно и было. Внутреннее поражение, очень тихое и злое. Курама усмехнулся, но ничего не сказал. На этот раз ему хватило победы без комментария. Пакура облегченно выдохнула. Гаара молча смотрел вниз. Наруто постоял еще несколько секунд, потом резко разжал пальцы.       — Пошли, — сказал он. — Раз уж этот мир такой умный, я хочу посмотреть на него поближе.

***

      Саске шел по Конохе в приподнятом настроении. Они с Сакурой говорили больше пяти часов, и на удивление юноши это помогло ему разобраться в себе и своих мыслях. Может, Учиха и не показывал своим видом, но ему действительно было приятно, что хоть кому-то на самом деле не насрать на его мнение. Перед тем, как зайти на работу, Саске нужно было сходить домой и забрать кое-какие документы, связанные с делом Наруто. По данным разведки тот покинул страну Ветра и сейчас направлялся в сторону Камня. Казалось, агенты Джирайи докладывали Саске и Шикамару информацию о передвижениях Наруто еще до того, как сам Наруто продумывал следующий ход. И удивляться тут было нечему: Джирайя, может, беспардонный и наглый мужик, но дело свое знает, как никто другой. Тем не менее Саске совершенно не ожидал, что ему придется задержаться дома еще на час, а затем выслушивать упреки от Шикамару по поводу опоздания. Фугаку, видимо, закончил сегодня все дела в клане гораздо раньше обычного, поэтому спокойно сидел за кухонным столом, попивая кофе и почитывая газету.       — Саске, — Фугаку мельком взглянул на сына и кивнул, здороваясь. Саске остановился на секунду. Его взгляд упал на отца. Фугаку всегда был холодным, спокойным и рассудительным человеком. Саске даже прикинул и понял, что ни разу не видел, как Фугаку кричал. На мгновение у Саске в голове пролетела мысль, что все-таки стоит обсудить с отцом сложившуюся ситуацию. Стоит ему рассказать о Шикамару, Какаши и Сакуре. И стоит, наконец, расставить все точки над «и». Однако младший Учиха боялся реакции. У Фугаку стандарты были очень высокими, и парню очень не хотелось бы подводить отца.       — Шикамару сегодня заходил к нам с утра. Голос Фугаку прозвучал как бы между делом. Будто бы речь шла о какой-нибудь бытовой мелочи, вроде того, что в квартале меняли фонари или что соседский мальчик опять забрался на крышу. Однако Саске остановился. Он не сразу повернулся, но в его плечах появилась едва заметная напряженность. В доме вдруг стало как-то теснее, словно воздух загустел.       — Вот как, — сказал он спустя несколько секунд. Фугаку аккуратно сложил газету и отложил ее в сторону. Он не спешил продолжать разговор, но взгляд его стал чутче.       — Он был довольно… настойчив, — продолжил Фугаку. — И задавал вопросы. Саске наконец повернулся к столу и подошел ближе. Он сел напротив, не торопясь, как человек, который понимает, что разговор будет долгим. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, пока Фугаку не заговорил первым.       — Я надеялся, что ты понимаешь важность того, что мы делали все эти годы.       — Мы? — Саске чуть приподнял бровь.       — Не играй словами, — спокойно ответил Фугаку. Он сделал глоток кофе, хотя напиток был уже холодным.       — Я рассчитывал, что ты будешь осторожнее. В голосе не было гнева. И, возможно, именно это было неприятнее всего. Разочарование Фугаку всегда звучало тише, чем чужая злость. Саске скрестил руки на груди.       — Ты думаешь, я ему рассказала? Фугаку слегка наклонил голову.       — Шикамару Нара — не тот человек, который приходит утром в квартал Учиха просто так.       — Он сам догадался, — Саске коротко выдохнул. На лице Фугаку не появилось ни одной лишней эмоции, но взгляд его стал тяжелее.       — И это было вопросом времени. Она сказала это спокойно, почти буднично. Словно речь шла о неизбежном дожде или о том, что осенью листья падают с деревьев. Фугаку медленно поставил кружку обратно.       — Я надеялся, что этого времени будет больше.       — Ты правда думал, что это можно скрывать вечно? — усмехнулась Саске. Фугаку ничего не ответил. Тишина растянулась, и в этой тишине Саске вдруг почувствовала странную усталость. Разговор с Сакурой, который еще час назад казался освобождающим, теперь снова поднимал внутри тяжелые мысли.       — Шикамару не единственный, — Саске взглянула на отца. — Какаши и Сакура тоже в курсе. Кофе в кружке слегка качнулся, когда Фугаку поставил ее на стол чуть резче, чем обычно.       — Они… тоже догадались?       — Да. Саске сказала это просто. Фугаку не задавал больше вопросов. Он сидел неподвижно, глядя на столешницу, и в его молчании было то самое состояние, которое Саске знала с детства: когда отец начинает думать не как человек, а как глава клана. В такие моменты он будто отдалялся. Саске знала этот взгляд. Фугаку взвешивал последствия. Оно и понятно: если эти трое проговорятся, Коноха начнет задавать вопросы, на которые устанешь давать ответы. Почему клан Учиха восемнадцать лет скрывал подобную вещь? Почему глава полиции деревни позволил себе такую ложь? Кто еще знал? Фугаку медленно сцепил пальцы. Это могло стать проблемой. С другой стороны все тайное рано или поздно становится явным. Может быть, действительно лучше сейчас, чем через десять лет, когда ставки будут выше? Саске наблюдала за ним. Она видела, как в голове отца шестеренки вращаются одна за другой, выстраивая варианты, просчитывая последствия. И вдруг она почувствовала странную усталость. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет маски. Разговор с Сакурой действительно что-то в ней сдвинул. Она медленно поднялась со стула. Фугаку посмотрел на нее.       — Саске? Она обошла стол и снова села напротив него. Теперь уже совсем близко. И, не говоря ни слова, подняла руку, складывая пальцы в знакомую печать. Глаза Фугаку чуть расширились. Техника рассеялась тихо, словно воздух выдохнули, и фигура Саске изменилась. Это было не резкое превращение, а скорее мягкое смещение черт: плечи стали уже, линия шеи мягче, грудь больше не была утянута иллюзией. Лицо осталось тем же: те же темные глаза, те же черты Учиха, но теперь в них было что-то совершенно иное. Женское. Саске смотрела на отца спокойно. И впервые за восемнадцать лет не пыталась выглядеть кем-то другим.       — Достаточно, — сказала она тихо. — Я устала. Фугаку молчал. Он смотрел на свою дочь. И в этом взгляде впервые за долгое время не было ни главы клана, ни политика. Только отец. Саске опустила руки на стол.       — Объясни мне, — сказала она. — Почему вообще все это произошло? Фугаку не ответил сразу. Некоторое время он сидел молча, глядя на столешницу, словно пытаясь разглядеть в темном дереве ответы, которых там, конечно, не было. В кухне стояла та самая домашняя тишина, которая бывает только в старых домах, когда каждый предмет находится на своем месте и знает свою роль, а люди внутри говорят редко, потому что привыкли обдумывать слова прежде, чем произнести их вслух. Саске сидела напротив и наблюдала за отцом. Она знала это выражение лица. Фугаку не сердился и не пытался давить авторитетом главы клана, наоборот, сейчас он выглядел человеком, который вынужден признать, что события вышли из-под контроля и требуют переосмысления. Его взгляд стал тяжелым, сосредоточенным; так он смотрел всегда, когда решал вопросы клана.       — Когда ты родилась, — наконец произнес он тихо, — я уже понимал, что впереди нас ждет непростой выбор. Он поднял глаза на Саске, и в этом взгляде впервые за долгое время было что-то почти человеческое, неофициальное, лишенное привычной холодной дистанции.       — Мир шиноби устроен просто. Кланы держатся на силе, на союзах и на крови. И если глава клана имеет дочь, то эта дочь рано или поздно становится инструментом для этих союзов. Саске молча слушала. Она не перебивала, хотя внутри у нее поднималось знакомое раздражение, то самое, которое она всю жизнь подавляла, когда речь заходила о политике клана. Фугаку продолжил, медленно подбирая слова:       — Я видел, как это происходит в других семьях. Сначала разговоры. Потом намеки. Затем предложения о браке, которые на самом деле являются приказами. Кланы заключают союзы через детей, и чаще всего именно через дочерей. Он слегка постучал пальцами по столу, будто отсчитывая невидимый ритм.       — Ты бы выросла дочерью главы Учиха. К четырнадцати годам у тебя уже был бы список кандидатов. К шестнадцати — помолвка. К двадцати — муж из другого клана и несколько детей, которые должны были бы укрепить политическое положение семьи. Саске медленно наклонила голову, и на ее лице появилась тонкая, почти насмешливая улыбка.       — У Хинаты есть отец, — заметила она. — У Ино есть отец. У Сакуры тоже есть отец. Они не превращают своих дочерей в мальчиков. Фугаку посмотрел на нее строго. Его взгляд был спокойным, но в нем появилась едва заметная тень усталости.       — Потому что у этих девушек другая судьба. Он сделал паузу, позволяя словам осесть.       — Хината станет женой главы другого клана. Ино выйдет замуж за человека, который укрепит положение семьи Яманака. Сакура, скорее всего, оставит службу и станет женой какого-нибудь джонина. Возможно, будет лечить людей, если муж позволит. Он говорил это без злобы и без презрения, как человек, который просто констатирует устройство мира.       — В мире шиноби женщины редко выбирают свою дорогу. Обычно за них уже все решили. Саске слегка нахмурилась.       — Значит, ты решил за меня? Фугаку не стал отрицать.       — Я решил дать тебе возможность стать шиноби. Он чуть наклонился вперед.       — Ты получила доступ к техникам клана. Ты тренировалась наравне с другими детьми. Ты стала частью структуры, которая никогда бы не приняла тебя как женщину.       — Очень благородно, — тихо усмехнулась Саске Фугаку не обратил внимания на сарказм.       — Я не позволил бы своей дочери стать политическим товаром, — сказал он спокойно. — И именно поэтому я сделал ее сыном. Эта фраза повисла в воздухе. Несколько секунд никто из них не говорил. Саске сидела неподвижно, обдумывая услышанное, и в этой тишине она вдруг поняла, что ответ отца звучит почти искренне. Он действительно считал, что защищает ее. Но это понимание не приносило облегчения.       — Ты мог просто отказывать всем, — сказала она наконец. — Если бы кто-то просил моей руки. Фугаку покачал головой.       — Это не работает так, как ты думаешь. Он провел рукой по столу, словно стирая невидимую пыль.       — Отказ — это оскорбление. Один отказ — это дипломатия. Два — напряжение. Три — конфликт. Если глава клана начинает систематически отвергать предложения союзов, это означает только одно: клан пытается выйти из системы. А система этого не любит. Саске уже собиралась ответить, но вдруг слегка повернула голову.       — Ты слышал? Фугаку тоже насторожился. В доме действительно будто бы послышался звук, тихий, едва различимый, словно кто-то задел дверную ручку или наступил на старую доску. Они оба прислушались. Однако через несколько секунд стало ясно, что в доме по-прежнему тихо.       — Показалось, — сказал Фугаку, хотя голос его прозвучал не совсем уверенно. Саске медленно кивнула. Они снова замолчали. Но теперь это молчание было иным. Каждый из них думал о своем. Фугаку пытался понять, стоит ли продолжать поддерживать легенду, которая держалась почти два десятилетия. Если правда уже известна нескольким людям, рано или поздно она станет известна и другим. Возможно, разумнее остановить эту игру сейчас, пока последствия еще можно контролировать. Саске же смотрела на него и вдруг почувствовала странное спокойствие. Она уже не хотела спорить о прошлом, оно было слишком длинным и слишком тяжелым. Но кое-что она все же хотела понять. Она подняла взгляд.       — Отец. А Наруто? Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично, но в нем чувствовалась та самая сухая прямота, которая всегда отличала Учиха. Фугаку сначала даже не понял, о чем идет речь. Он тихо усмехнулся, собираясь отмахнуться от этой мысли, как от очередной подростковой шутки. Однако в следующую секунду выражение его лица изменилось. Имя Узумаки Наруто заставило его задуматься. Он на мгновение отвел взгляд, и мысли начали выстраиваться сами собой, так, как это всегда происходило, когда речь шла о будущем клана. Кровь Учиха. Кровь Узумаки. Мугенган. Фугаку слегка прищурился. Идея, которая сначала показалась ему нелепой, вдруг перестала выглядеть так уж абсурдно. У Наруто есть имя, есть история, есть собственный клан. Да, он лишен чакры, но сила его глаз уже стала легендой. А главное, будущее у этого человека определенно есть. Он сам не заметил, как снова начал рассматривать ситуацию как политик. Саске сидела напротив и внимательно наблюдала за отцом. Она знала этот взгляд. Она видела его с детства; взгляд человека, который перестает думать как отец и начинает считать выгоды для клана. И именно поэтому она молчала. Она просто ждала, когда Фугаку наконец заговорит. Фугаку долго смотрел на дочь, и чем дольше длилось это молчание, тем яснее становилось, что в голове главы клана происходит привычная работа. Та самая, холодная, расчетливая мыслительная работа, которая всегда отделяла его от других людей. Он уже не просто слушал слова Саске; он взвешивал последствия, как делал это на собраниях клана, когда речь шла о безопасности квартала или о политике деревни. Только сейчас предметом размышления была не стратегия Учиха, а жизнь его собственной дочери. Имя Наруто зацепило его куда сильнее, чем он позволил себе показать. Сначала это показалось почти шуткой, странным подростковым упреком, который не стоило воспринимать всерьез. Но привычка мыслить дальше первого впечатления быстро взяла верх. Узумаки Наруто — человек без чакры, но с глазами, которые уже успели изменить баланс сил в нескольких странах; человек, за которым сейчас следит вся разведка Конохи; человек, у которого, несмотря на странность его положения, есть имя, происхождение и, что важнее всего, будущее. Фугаку поймал себя на том, что начинает рассматривать эту мысль как возможный союз, и именно это осознание заставило его остановиться. Все-таки Наруто в первую очередь считался его приемным сыном. Но волновало ли это хоть кого? Он уже не раз замечал за собой эту слабость. Слишком легко превращать личные вещи в политические. Кровь Учиха, кровь Узумаки, неизвестные способности их потомков — эта логика была слишком знакомой. Саске все это время молча наблюдала за отцом и прекрасно понимала, куда ведет его мысль. Она знала этот взгляд: сухой, сосредоточенный, почти математический, и знала его с детства. Именно так Фугаку смотрел на карту страны Огня, когда обсуждал с советниками безопасность границ, и именно так он смотрел на свитки с родословными, когда речь заходила о браках внутри клана. Он медленно выпрямился, словно отталкивая от себя собственные расчеты.       — Легенда должна быть прекращена, — произнес Фугаку наконец. Слова прозвучали ровно, почти буднично, как решение, которое он принял после долгого совещания. В его голосе не было драматизма или торжественности; он говорил так, как говорил всегда, когда подводил итог разговору.       — Слишком много людей уже знают. Если продолжать дальше, это будет выглядеть не как необходимость, а как ложь. Он помолчал, а затем добавил, чуть тише:       — Прости. Эти слова не прозвучали так, как, возможно, должны были прозвучать. В них не было той мягкости, которую Саске когда-то слышала в голосах других родителей, когда те просили прощения у своих детей. Фугаку сказал это почти так же, как говорил о делах клана: сухо, сдержанно, будто делал уступку, а не признавал ошибку. Саске медленно поднялась со стула. Она почувствовала, как в груди поднимается тяжелое, накапливавшееся годами. Все эти годы она жила в роли, которую ей навязали, и теперь, когда отец наконец решил эту роль отменить, это прозвучало почти как административное решение.       — Прости? — тихо повторила она. Фугаку спокойно посмотрел на нее.       — Я понимаю, что это было тяжело. Саске невольно усмехнулась. Усмешка получилась короткой и холодной.       — Ты понимаешь? Она уже собиралась продолжить, когда дверь дома тихо открылась. Звук был едва слышен, но в этой напряженной тишине он прозвучал почти громко. Фугаку и Саске одновременно повернули головы к коридору. Через несколько секунд в кухню вошел Итачи. Он остановился у порога, и первое, что бросилось ему в глаза, было изменение в облике сестры. Саске больше не поддерживала Хенге, и для человека, который знал правду, это изменение было очевидным. Итачи не выглядел удивленным. Он медленно снял перчатки, как будто давая себе время оценить происходящее, затем перевел взгляд на отца и обратно на сестру. Никаких вопросов он не задал. Итачи спокойно прошел к холодильнику, достал бутылку белого вина и три бокала, поставил их на стол и начал разливать напиток так размеренно, словно это был обычный вечер. Только когда бокалы оказались наполнены, он сел за стол и тихо сказал:       — Похоже, вы это уже обсудили. В голосе его не было ни удивления, ни тревоги, лишь спокойная констатация факта. Фугаку ничего не ответил, и тогда Итачи перевел взгляд на Саске.       — Я должен извиниться, — добавил он спустя несколько секунд.       — За что? — Саске нахмурилась. Итачи некоторое время молчал, словно подбирая слова.       — За то, что ничего не сделал, — сказал он наконец. — Я знал правду с самого начала. И понимал, что это несправедливо. Но я решил, что так будет безопаснее. Он сделал паузу и добавил, глядя прямо на нее:       — Возможно, я был неправ. Эти слова прозвучали совсем иначе, чем извинение Фугаку. В них было что-то живое, человеческое, и именно это неожиданно ударило по Саске сильнее всего. Она почувствовала, как накопившиеся за годы чувства вдруг начинают выходить наружу.       — Возможно? — переспросила она. Итачи хотел что-то сказать, но она уже не дала ему закончить.       — Восемнадцать лет, — произнесла Саске, и голос ее дрогнул, хотя она изо всех сил пыталась сохранить привычное спокойствие. — Восемнадцать лет вы оба знали, что происходит, и ни один из вас даже не попытался спросить, чего хочу я. Она сделала шаг назад, словно отдаляясь от стола.       — Я жила как человек, которым не являюсь. Я слушала разговоры, которые никогда не предназначались для меня. Я училась быть тем, кем должна была выглядеть, а не тем, кем была на самом деле. Она остановилась, перевела дыхание и неожиданно тихо сказала:       — Вы знаете, когда мне последний раз дарили цветы? Ни Фугаку, ни Итачи не ответили. Саске усмехнулась.       — Никогда. На кухне снова повисла тишина. Фугаку сидел неподвижно, принимая этот поток слов с той же стойкостью, с какой принимал любые обвинения на совете клана. Итачи тоже молчал, но взгляд его стал тяжелее; в нем появилась та самая вина, которую он редко позволял себе показывать. Саске вдруг почувствовала, что больше не может оставаться в этой комнате. Она подошла к столу, взяла наконец папку с документами по делу Наруто и сжала ее в руках.       — Я больше не буду играть в эту игру, отец, — сказала она. — Поговорим вечером, когда вернется мама. Фугаку поднял глаза, но ничего не сказал. Саске направилась к выходу. Итачи тихо окликнул ее, но она уже не слушала. Она быстро прошла по коридору, распахнула дверь и вышла на улицу, громко хлопнув ею так, что звук разнесся по всему дому. Когда шаги стихли, на кухне снова воцарилась тишина. Фугаку и Итачи сидели за столом, не глядя друг на друга. Перед ними стояли три бокала вина, и один из них остался нетронутым: бокал, который Итачи налил для сестры, рассчитывая, что разговор закончится иначе.