Мугеншин. Часть 26

      Рынок рабов вблизи выглядел куда более устрашающим, чем с холма. Прямоугольные клетки раскинулись на несколько километров вдоль долины, доходя вплоть до небольшой деревушки, состоящей из пяти домиков да маленького трактира. Вокруг постоянно ходила охрана: шиноби из маленьких деревень, которым дома работы не перепало. Эти ниндзя уже давно потеряли какой-либо смысл жизни, а на таких рынках платили слишком хорошо, чтобы отказываться. Но больше всего поражал масштаб рабства. В одной клетке сидело до двадцати человек, в кандалах и наручниках, поглощающих чакру. Гаара горько усмехнулся, как увидел их: производство Суны. Отец ему не рассказывал, для кого столько сделают, но теперь все встало на свои места. Суна не стеснялась заключать контракты с рабовладельцами.       — Доброго дня, чего изволите? Хотите продать себя или кого-то еще в рабство? Может, приглянулся раб? К Наруто тут же подбежал низенький толстячок, видимо, рабовладелец. Он весь вспотел и постоянно промакивал лоб платком, нервно посмеиваясь. Наруто, до того ошеломленно осматривая ряды клеток, обернулся к продавцу. Больше всего его смутило, что можно было продать себя в рабство.       — Это как? Продать себя?       — Да, именно так! — мужичок активно закивал головой. — Дело такое: вас оценивают наши эксперты и предлагают сумму в качестве единовременной выплаты. Чем больше сумма, тем больше срок рабства. Если вы соглашаетесь, то на момент подписания договора вам выплачивается половина. По истечении срока — оставшаяся часть. Наруто удивлённо вскинул брови. Это было похоже на найм сотрудника, ннжели на раба. Раба обычно вообще никто ни о чем не спрашивал.       — Понимаю, о чем вы думаете, — мужичок почувствовал клёв и моментально подключил все свои маркентинговые способности. — Но мы себя тоже на помойке не нашли. Еще каких-то пару лет назад такие условия были немыслимы! Сраные профсоюзы… Наруто уже не слушал того мужика. Внимание его, как это часто бывает с людьми, которые еще не до конца научились жить в мире без стыда, внезапно и окончательно приковалось к одной клетке, стоявшей чуть в стороне от остальных. Это была не самая большая клетка и даже не самая крепкая на вид. Но она стояла отдельно, как отдельным столиком в трактире сажают либо самых опасных, либо самых богатых. Внутри, на тонкой подстилке из серой соломы, сидела фигура, сперва и впрямь показавшаяся ему девушкой. Лицо было слишком тонким, шея слишком белой, руки — слишком узкими, и вся поза — не покорной даже, а какой-то отрешенно-смирной, как у человека, который давно перестал спорить с тем, что сильнее его. Черные волосы падали на виски, а под ними лицо было почти бесцветным, будто вымытым до последней краски.       — Это что за девушка? — спросил Наруто, указывая на клетку так резко, что толстячок даже вздрогнул. — И почему сидит отдельно? Работорговец мгновенно переменился. В его улыбке появилось то самое алчное напряжение, которое возникает у торговца драгоценностями, когда покупатель случайно спросил не про бусы, а про камень под стеклом.       — А-а, вот это, — заговорил он быстро, даже слишком быстро, и руки его сами собой потянулись к платку, чтобы промокнуть шею. — Это редкость, господин. Очень редкий экземпляр. Во-первых, это не девушка, а парень. Во-вторых, он, так сказать, не простого происхождения, не чернь с дороги. По документам проходит как Хаку Юки. Имеет, если вам будет угодно, особое наследие… Стихию Льда. Очень редкая вещь. Вы же понимаете, это почти как… как… ну, как породистый скакун среди деревенских кляч. Он сам, видимо, понял, что сравнение неудачное, потому что спешно затараторил дальше, чтобы не дать Наруто вставить хотя бы одно слово.       — В рабство попал недавно, совсем недавно. Путешествовал один. Его взяли охотники за головами, причем без лишнего шума. Странный мальчик. Даже не сопротивлялся толком. Мы сначала подумали, больной или под наркотой, а потом оказалось, что он просто неразговорчивый. С такими всегда мороки меньше, если честно, но товар дорогой, это уж вы поверьте. По лицу видно, по рукам видно, по глазам… ну, по глазам тоже кое-что видно. Наруто уже не слушал. Он только коротко повернул голову к Пакуре.       — Поговори с ним, — сказал он сухо. — Я потом подойду. Пакура поняла сразу. Она качнула головой, подошла к толстячку ближе и с тем особым, ленивым интересом, который у женщин в таких местах часто оказывается страшнее мужского крика, начала задавать вопросы: про возраст, про происхождение, про состояние, про документы, про то, был ли кто-то, кто уже хотел его купить. Толстяк, польщенный вниманием и одновременно настороженный, пустился в объяснения еще охотнее. Наруто тем временем подошел к клетке вплотную. Гаара и Курама двинулись за ним, не торопясь. Охрана у дальнего ряда поглядывала на них без особого интереса: четверо путников, один из которых явно богатый или безумный, раз уж загляделся на отдельный товар. Таких тут было немало. Хаку сидел, не поднимая глаз. На руках у него были узкие кандалы, плотно сидящие на запястьях, а от них к полу шла короткая цепь, которая не столько удерживала, сколько постоянно напоминала о себе. Он был худ, до болезненности худ, и в этой худобе было что-то совсем не подростковое: так худеют не от природы, а от долгого внутреннего отказа жить. Наруто несколько секунд молчал. Он смотрел на него так, как еще недавно смотрел на Пакуру в лесу после той странной встречи со Сферой Кармы: не как на человека перед собой, а как будто хотел заглянуть глубже, туда, где обычные слова уже ничего не объясняют.       — Ты слышишь меня? — спросил он наконец. Хаку не шелохнулся.       — Может, он глухой? — Курама скривился. Наруто хотел сказать что-то в ответ, но в этот момент к ним подошел один из охранников, высокий, с лицом, которое уже давно утратило всякое выражение.       — С рабами разговаривать нельзя, — сказал он монотонно. — Смотреть можно. Трогать — только после оформления. Наруто медленно повернул к нему голову. В его лице ничего не изменилось, но охранник почему-то невольно переступил с ноги на ногу.       — Почему? — спросил Наруто.       — Такое правило, господин, — охранник лишь помотал головой. — Не серчайте, мил человек, но никак не можно разговаривать.       — А если я хочу купить человека и поговорить с ним до покупки? Охранник помедлил.       — Тогда сначала говорите с владельцем. Курама тихо фыркнул и отвернулся, будто ему вдруг стало смешно. Именно в этот момент Хаку поднял глаза. Это движение было таким медленным, словно ему стоило усилий просто заставить себя посмотреть на чужое лицо. И, когда он наконец посмотрел на Наруто, тот почувствовал не жалость даже, а тот самый внезапный, почти физический толчок, который бывает, когда в совершенно чужом человеке видишь слишком много боли: молчаливую, давно пережитую и ставшую привычной. В этих глазах не было ни удивления, ни надежды. Они были как зима после долгой войны: красивые только тому, кто не знает, сколько под снегом лежит мертвого. Наруто выпрямился.       — Я его заберу, — сказал он негромко.       — Я ж надеюсь, ты будешь разумен и силу применять не станешь, да? — Курама посмотрел на него искоса.       — А что? — огрызнулся Наруто. — Это было бы справедливо.       — И глупо, — ответил Курама. — Ты разворотишь этот рынок, а за нами потом по всей стране начнут гонять охотников, словно мы украли не мальчишку, а казну. Тебе этого сейчас надо? У нас четверо. Один бывший джинчуурики, одна бывшая Акацуки, один хвостатый и ты со своими божественными истериками. Хорошая армия. Почти страшно. Наруто стиснул зубы.       — Есть другой вариант? Гаара, который все это время не спускал глаз с Хаку, заговорил спокойно, как будто речь шла о покупке лошади, а не человека.       — Выкупить, — сказал он. — Другого варианта нет.       — Это значит заплатить им, — резко ответил Наруто. — Это значит признать, что у всего есть цена. Значит, мы сами поддержим рынок.       — А ты хотел прийти и разом переделать мир? — лениво осведомился Курама. — Мы же с тобой уже договорились, что не будем творить хуйню! Наруто резко обернулся к нему.       — Не начинай.       — Я еще даже не начинал, — возразил Курама с почти ласковой язвительностью. — Я просто напоминаю тебе, что лодку лучше раскачивать тогда, когда у тебя хотя бы человек десять. Или двадцать. Или своя деревня. А не два калеки, один полубожественный мальчик и хвостатый, который, к твоему сведению, вовсе не горит желанием сдохнуть на грязном рынке ради красивого жеста. Наруто опустил голову. Он молчал долго, и Курама уже даже перестал ухмыляться. Пакура все еще беседовала с толстяком у дальнего края ряда. Доносился ее спокойный голос, перемежаемый его заискивающим смехом. Вокруг скрипели клетки, кто-то кашлял, где-то плакал ребенок, и вся эта будничность происходящего давила сильнее любой трагедии.       — Я ненавижу это место, — сказал Наруто наконец.       — Это очень хорошее начало для взрослой мысли, — отозвался Курама. — Теперь осталось научиться жить в мире, который не обрушивается только потому, что тебе он не нравится. Наруто помолчал еще, потом резко повернулся и крикнул Пакуре:       — Спроси цену. Пакура оглянулась, подняла бровь, а потом улыбнулась так, будто давно ждала именно этого решения. На этом месте разговор оборвался сам собой, потому что толстяк, почуяв настоящую сделку, уже торопливо семенил обратно, вытирая лоб и предвкушая, как именно будет сейчас лгать о качестве товара, его редкости и «исключительной выгоде» для покупателя. Он почти бежал, подпрыгивая на коротких ножках, и от этого казалось, что весь его округлый живот живет собственной жизнью, колыхаясь впереди хозяина. Лицо его было радостно-деловым, и в этом выражении было нечто удивительно честное: человек, который только что почуял прибыль, редко умеет скрывать счастье. Пакура шла рядом с ним чуть медленнее, с тем спокойствием, которое появляется у людей, давно знающих цену вещам и людям. Она даже не смотрела на Наруто, только слегка кивнула, мол, разговор начался.       — Господин, — запыхавшись, заговорил толстяк, поднимая палец, будто собирался объявить важную государственную новость. — Наше предприятие тщательно проверило документы и готово предложить вам сделку. Скажу прямо: товар исключительный. Таких сейчас почти не осталось. Стихия Льда, клан Юки. Поведение спокойное, сопротивления не оказывает, здоровье… ну, относительно хорошее. Он помедлил, с удовольствием растягивая паузу.       — Фирма просит за него четыре миллиона ре. Наруто поперхнулся воздухом так резко, что Курама хмыкнул. Глаза Гаары выкатились из орбит. Даже Пакура, которая занималась в том числе и работорговлей, охренела от услышанного.       — Четыре… сколько?       — Четыре миллиона, — повторил толстяк уже увереннее. — Цена, поверьте, более чем справедливая. За такого мальчика многие бы и шесть дали.       — Шесть?! — Наруто едва не задохнулся. Курама тихо фыркнул.       — А я говорил, что меньше двух не попросят.       — Спасибо за поддержку, — сухо заметил Наруто. Гаара до этого молчал, но теперь осторожно опустил на землю рюкзак, который все это время нес на плече.       — Вообще… — сказал он тихо, — деньги у нас есть. Отец давал мне деньги… я все забрал. Пакура махнула рукой.       — Да ладно. Там, наверное, несколько тысяч. Гаара молча расстегнул ремешок и раскрыл мешок. На секунду все замолчали. Потому что внутри лежали пачки. Много пачек. Слишком много пачек для человека, который ушел из дома ночью, якобы не взяв ничего. Курама медленно наклонился.       — Это… — протянул он. — Это, блять, сколько?       — Отец дал на расходы, — спокойно повторил Гаара. — Я правда не знаю, сколько там. Посчитайте сами. Пакура наклонилась ближе, посмотрела, потом выпрямилась.       — Твою мать… господин, вам стоит на это посмотреть. Наруто укоризненно посмотрел на Пакуру, мол, хватит меня так называть, но тоже заглянул в мешок.       — Да вы издеваетесь. Курама тихо присвистнул.       — Вот теперь я понимаю, почему у некоторых детей проблемы с воспитанием. Гаара пожал плечами.       — Я не думал, что это много. Пакура посмотрела на него так, будто собиралась ударить, но передумала.       — Это не просто много, — сказала она. — Это очень много. В этот момент толстяк, который уже успел привести двух охранников и пачку бумаг, снова подошел к ним, широко улыбаясь.       — Итак, господа, — сказал он, разворачивая документы на деревянной дощечке. — Мы можем оформить сделку прямо сейчас. Наруто глубоко вдохнул. Все-таки цена кусалась.       — Цена больно велика, — Наруто выпрямился, упирая руки в бока.       — Простите? — толстяк замер.       — Говорю, цена большая, — повторил Наруто уже спокойнее. — Может, скинешь чуток, а? Толстяк рассмеялся тем мягким, вежливым смехом, которым обычно смеются люди, уверенные, что перед ними идиот.       — Господин, это невозможно. Фирма не пойдет на такие убытки, — торговец заметно начал нервничать. — За него мне предлагали вообще шесть, я и так делаю вам скидку!       — Фирма, — медленно сказал Наруто, — может пойти нахуй. Шесть миллионов? Наруто рассмеялся, тыча Кураме локтем в бок. Хвостатый тоже улыбнулся. Как складно им сейчас врали.       — Прямо шесть, да? — Наруто нарочито театрально удивился. — Так что же не продал? Толстяк перестал смеяться. Он посмотрел на Наруто внимательнее, потом на Кураму, потом на Пакуру, потом на Гаару. Его взгляд задержался на мешке с деньгами. Он вздохнул. Торгаш понимал, что случайно закопал сам себя. Дальше спорить было бессмысленно.       — Два миллиона и ни ре меньше, — заявил он уже тише. Наруто прищурился, словно пытался прочитать мысли работорговца. Тому даже стало не по себе. Однако вскоре Наруто просто махнул рукой.       — По рукам, — Наруто кивнул Пакуре. — Пакура, дорогая, заплати ему, будь добра. Толстяк почесал подбородок, глядя, как девушка стала собирать деньги. Затем быстро заполнил бумаги, передал их одному из охранников, а сам забрал деньги. Пересчитывал он долго, с удовольствием, перебирая пачки пальцами так нежно, будто гладил любимую кошку. Наконец клетку открыли. Хаку медленно поднялся. Цепь звякнула. Его вывели наружу, поставили перед Наруто и передали покупателю все полагающееся: документы, короткую плеть и железную цепь, которой следовало вести раба. Наруто некоторое время просто смотрел на эти предметы. Потом посмотрел на спутников. Потом на Хаку. Курама усмехнулся.       — Нам бы сейчас фотоаппарат. Хаку тем временем уже опустился на одно колено, склонив голову.       — Я клянусь служить вам… Наруто поднял руку.       — Стой. Ты ел сегодня? Хаку не ответил. Курама подошел ближе и легонько пнул его в бедро.       — Он спрашивает, ел ли ты. Хаку медленно кивнул, но сделал это так неуверенно, что даже ребенок бы не поверил.       — Значит, нет, — сказал Наруто. Он повернулся к толстяку, который все еще пересчитывал деньги.       — Где тут кабак? Толстяк махнул рукой в сторону деревни.       — Вон там. Но с рабами туда нельзя. Наруто медленно улыбнулся. Потом взял цепь и сжал ее. Металл слегка треснул, а затем рассыпался в пыль. Хаку резко оживился, когда Наруто потянулся к его кандалам. Они были сняты так легко, будто были из глины. Затем Наруто демонстративно разорвал бумаги прямо перед лицом торговца. Хаку смотрел на это широко раскрытыми глазами. Наруто повернулся к толстяку и с явным удовольствием ждал реакции. Но реакции не было. Толстяк вскинул бровь и обвел взглядом беспорядок, который навел Наруто.       — Думаешь, мне не плевать, что ты делаешь со своей вещью? — мужичок будто бы и не нервничал пару минут назад. Он потряс мешком с деньгами.       — Ты уже заплатил за него, сынок! Мне насрать, отпустишь ты его, съешь или женишься на нем. Так что изволь покинуть рынок, раз не планируешь больше ничего покупать!

***

      Трактир, на который указал работорговец, оказался тем самым заведением, какие обычно и вырастают возле дорог, рынков и прочих мест, где человек, уставший или обедневший, готов заплатить за горячую похлёбку больше, чем она стоит на самом деле. Низкое строение из грубого камня стояло чуть в стороне от пяти деревенских домов, словно само понимало, что запахи кухни, дыма и человеческого пота не должны мешать тем, кто живёт здесь постоянно. Над дверью висела потемневшая вывеска, на которой когда-то было изображено что-то вроде чаши или кружки, но время и ветер сделали своё дело: теперь там оставалось лишь бесформенное пятно. Наруто первым толкнул дверь, и в нос сразу ударил тяжёлый запах жареного мяса, кислого вина и пыли, принесённой с дороги десятками сапог. Внутри оказалось удивительно людно для такой крохотной деревни: несколько столов занимали торговцы, пара шиноби из охраны рабского рынка сидели у стены, лениво перебрасываясь костями для какой-то азартной игры, а у дальней стены расположилась группа крестьян, которые, по всей видимости, уже давно забыли, что именно празднуют. Все они на мгновение замолчали, когда в дверях показалась странная процессия: высокий светловолосый парень, за ним рыжеволосый юноша с холодными глазами, девушка с обожжённым солнцем лицом и длинными волосами, а следом худой, почти прозрачный мальчик с белыми волосами, который держался так тихо, словно боялся даже собственных шагов. Курама вошёл последним, лениво потягиваясь и оглядывая зал с таким видом, будто оценивает, стоит ли вообще тратить на это место своё внимание.       — Ну что, — протянул он, проходя к ближайшему столу и отодвигая ногой стул, — выглядит достаточно мерзко, чтобы еда оказалась хорошей. Пакура тихо усмехнулась и села напротив него, а Гаара занял место рядом с Наруто. Хаку, однако, так и остался стоять у стола, не зная, куда себя деть, и лишь когда Наруто поднял на него взгляд, осторожно опустился на край лавки, словно боялся, что кто-нибудь сейчас прогонит его обратно в клетку. Трактирщик, невысокий мужчина с густыми усами и круглым животом, поспешил к их столу с таким видом, будто именно таких гостей он ждал весь день.       — Что изволите? — спросил он, быстро переводя взгляд с одного лица на другое. — У нас сегодня жаркое, хлеб свежий, да и вино неплохое.       — Пять порций всего, что есть горячего, — ответил Наруто, не раздумывая. — И пива каждому.       — Пива? — удивился трактирщик. — Может, вина всё-таки?       — Пива, — повторил Наруто. — Слишком жаркий день для вина. Мужчина пожал плечами и ушёл на кухню, а за столом на несколько мгновений воцарилась тишина. Только за соседними столами продолжали разговаривать, бросая в их сторону осторожные взгляды. Курама первым нарушил молчание.       — Ну что ж, — сказал он, подперев щёку рукой и глядя на Хаку с явным интересом, — теперь, когда ты официально не раб, может, расскажешь, кто ты вообще такой? Хаку поднял глаза, но тут же опустил их снова.       — Меня зовут Хаку Юки, — тихо произнёс он. — Я… не знаю, что ещё сказать.       — Начни с того, почему ты позволил себя поймать, — лениво предложил Курама. — Обычно люди, владеющие редкими стихиями, не сидят в клетках.       — Я не сопротивлялся, — ответил Хаку после паузы.       — Мы это уже слышали, — заметила Пакура. — Но почему? Мальчик долго молчал, и Наруто уже хотел было сменить тему, когда тот наконец поднял голову.       — Потому что… — он запнулся, будто не знал, как сформулировать мысль, — потому что тогда никто бы не пострадал. Курама тихо фыркнул.       — Великолепная логика, — сказал он. — Позволить продать себя в рабство, чтобы никому не было больно. Я начинаю понимать, почему Наруто решил тебя купить. Наруто бросил на него косой взгляд.       — Курама, — процедил он. — Не надо. Я не считаю Хаку рабом, и купил возможность его освободить. Считай, заплатил выкуп за пленника, если так удобнее.       — Да брось, это же одно и то же, — лениво отмахнулся Курама. Гаара, который до сих пор молчал, медленно перевёл взгляд с одного на другого.       — Нет, — тихо сказал он. — Это не одно и то же. Курама посмотрел на него с лёгким интересом.       — О-о-о, — протянул он. — И чем же?       — Рабство существует потому, что людям легче принять систему, чем изменить её, — спокойно ответил Гаара. — При этом рабство всегда было институтом хрупким. Один слабый толчок может обвалить его. Курама несколько секунд смотрел на него, а потом усмехнулся.       — Ты начинаешь говорить как проповедник, — заметил он. В этот момент трактирщик вернулся с подносом, на котором стояли миски с горячей похлёбкой и куски хлеба. Он расставил еду на столе и быстро удалился, словно не желал вмешиваться в разговор. Хаку смотрел на миску перед собой с таким выражением, будто не верил, что она действительно предназначена ему.       — Ефь дафай, — Наруто уже уплетал ложку за ложкой. — Нам пофом ефе ифти и ифти. Мальчик осторожно взял ложку и попробовал похлёбку. На его лице появилось выражение, которое трудно было назвать радостью, скорее, тихое облегчение, словно тело наконец вспомнило, что такое тепло и сытость. Курама наблюдал за этим несколько секунд, а потом перевёл взгляд на Наруто.       — Знаешь, — сказал он, — если ты собираешься продолжать собирать таких, как он, нам придётся придумать для нас какое-нибудь название. Для этой маленькой армии калек.       — Уже есть, — Пакура тихо рассмеялась. — Я думала над этим всю дорогу от Суны. Как насчет Мугеншина? Хаку поднял голову.       — Мугеншин? — повторил он. Пакура слегка наклонилась вперёд.       — Да, — сказала она мягко. — Так называется путь, по которому мы идём.       — И что это значит? — спросил Хаку.       — Это значит, что мир не обязан оставаться таким, каким его сделали до нас, — Пакура сделала глоток пива и блаженно причмокнула. — Ты еще не понял, но у нас тут целое сборище необычных людей. Пакура перевела взгляд на Наруто, улыбаясь.       — Вот он, например, настоящий Бог, прикинь! — девушка кивнула Узумаки. — Ты еще поймешь, почему. Это надо видеть. Дальше ее взгляд упал на уже обедающего Гаару с присущей ему аристократической ноткой.       — Это сын Казекаге и бывший джинчуурики Однохвостого, — Пакура одновременно и выплюнула, и помолилась этими словами. — Наруто, кстати, избавил его от этой тяжкой ноши. И Гаара тоже уверовал, прям как я!       — Попрошу, — Гаара аккуратно выставил руку. — Я не настолько фанатик, как ты. Но признаю, что Наруто… не совсем человек. Но Пакура лишь отмахнулась и продолжила свою тираду. В этот раз она переключилась на самого Кураму.       — Это тоже не человек. На самом деле он Девятихвостый. Наруто просто придал ему форму человека, чтобы было проще общаться.       — Не забудь упомянуть, как ты охотилась на меня в бытность свою Акацуки, — Курама подмигнул Пакуре, из-за чего та зашипела. Хаку смотрел на них долго, и в его глазах постепенно появлялось то самое выражение, которое Курама уже однажды видел у Пакуры. Выражение человека, который начинает верить. Курама заметил это первым. Он тихо усмехнулся и откинулся на спинку стула.       — Великолепно, — пробормотал он. — Кажется, культ официально начал своё существование.       — Это не культ, — Наруто бросил на него взгляд. Курама лишь пожал плечами.       — Конечно, — сказал он. — Все культы так говорят в начале.