Мугеншин. Часть 28

      Ива разительно контрастировала с Конохой и Суной буквально во всем. Ее и деревней назвать было сложно, скорее, маленький городок. Исходя из названия, дома здесь строились исключительно из камня, были серыми и однотипными, нередко превышающими четыре этажа. Поколения Цучикаге сделали упор на прагматичность, ибо пригодного места для строительства было мало, а жить где-то было нужно. К слову, именно подобное решение придало этому поселению свою нелицеприятную репутацию; администрация частенько закрывала глаза на маргиналов, преступников и нукенинов, реально ухаживая только за центром. Остальное пространство было заполнено трущобами да фавелами, в которых процветали проституция, рабство, воровство и рэкет. Людям ведь нужно было самим себя защищать, раз государство не помогает. Наруто чувствовал себя здесь немного неуютно, но жить-то на что-то было нужно; деньги-то ушли на Хаку. А ближайшей реальной перспективой заработать большую сумму денег был контракт. В Суне бедолаг арестовали бы за «кражу» Гаары, в Конохе начали бы задавать вопросы и ставить палки в колеса. Про Кумо и говорить нечего, их просто не пустили бы на порог. Райкаге ревностно относился к чистоте своей деревни и не хотел, чтобы всякий сброд, коим, откровенно, сейчас являлась группа Наруто, не появлялся на улицах. Кири действовала примерно по такому же принципу, только туда еще и дойти нужно было через весь мир. Вот и оставалась Ива, которая отлично могла дать необходимый старт оборванцам Наруто. Да и по слухам, Цучикаге не жадничал: если заказ трудный и при этом выполнен на отлично, то и оплата соответствующая. Пару миллионов заработать бы удалось точно.       — Так, погодите, давайте кое-что обсудим, — Курама, как только вошел в деревню, сразу присел на бочку у трактира. — Мы с вами выглядим, как бомжи. Это правда. Если мы хотим что-то изменить в этом мире, не помешало бы начать с нас.       — Ещё бы, ты до сих пор босой ходишь, — пробурчала Пакура. Курама пропустил ее высказывание мимо ушей и взглянул на Наруто. Тот о чем-то думал, будто бы просчитывал варианты. Вокруг слонялись гражданские и шиноби, частенько проходили подозрительные типы, окидывающие безинтересным взглядом новеньких. Либо тайная полиция, либо воры. Другого варианта не было, обычные люди так себя не вели.       — Вообще-то, идея у меня была, но для ее реализации нам нужно попотеть, — Наруто, наконец, вернулся в реальность и поглядел своих товарищей. — Пакура, на чем держались Акацуки? В смысле, чем зарабатывали на жизнь.       — Контракты, работорговля, рэкет в Дожде, управление Дождем, как деревней, торговля наркотиками… — Пакура начала загибать пальцы, перечисляя каждый источник дохода. — Что вы так на меня смотрите? Между прочим, мы зарабатывали большие деньги! И сейчас эти ублюдки продолжают грести их лопатой!       — Так, у нас тут не слет пацифистов, все, — Наруто защелкал пальцами, привлекая к себе внимание Хаку и Гаары, осуждающе смотрящих на Пакуру. — Успокоились. Мы здесь не обсуждать заработок Пакуры в прошлом собрались, а понять, как лучше всего нам быть. Парень замолчал на секунду, переводя дух. Ива находилась на высокогорье, и кислорода частенько не хватало. Шиноби, такие, как Пакура, Гаара и Хаку, привыкли к подобным нагрузкам, а Кураме было кристаллически фиолетово, как сгустку чакры. Наруто же было слегка тяжеловато.       — Короче, нам нужны бабки и срочно, иначе хуй без соли будем доедать, — заключил в итоге Наруто. — Значит, задача такая. Курама, Пакура, вы идете в торговый квартал и ищите нам занятие там. Хаку, Гаара, вам на центральную площадь. На досках объявлений должно быть много заказов, посмотрите, вдруг что найдете.       — Почему я с ним, господин?! — Пакура бесцеремонно ткнула пальцем в Кураму. — Он же идиот!       — Потому что вам нужно поладить, — кратко ответил Наруто. — И хватит звать меня господином, я не твой хозяин! Курама спрыгнул с бочки, разминаясь. Ему и правда становилось интересно, во что выльется вся эта игра. Судя по выражению лица Наруто, тот не собирался сдаваться просто так. За это Курама его и любил.       — Будешь творить хуйню — помогать не стану, — буркнула Пакура, отворачивая лицо.       — Ты бы за собой смотрела, — усмехнулся Курама. — А чем сам займешься? Наруто бросил взгляд на трактир позади себя. В таких местах часто можно было услышать последние слухи и сплетни. И работу там тоже в целом можно было найти.       — Ты, главное, пивом не заливайся, иначе денег совсем не будет, — хвостатый понимающе кивнул. — Ладно, пошли, девочка, сейчас папа Курама покажет тебе, как искать работу в вашем обществе.

***

      Когда отряд Саске и Шикамару вернулся в деревню, вся Коноха уже знала, что младший сын Фугаку Учихи на самом деле вовсе и не сын, а дочь. Эта информация дошла и до лидеров кланов, которые как минимум, скажем, были ошарашены. Совершенно невиданная доныне практика, абсолютно варварская и дикарская. Кто ж заставит свою собственную дочь наряжаться мальчиком восемнадцать лет? Конечно, на самом деле это никого не волновало. Такой вопрос был лишь предлогом для очередного нападения на позиции Учих, ведь все остальные кланы тоже не святые. И тем не менее сейчас, помимо извечных противников в лице клана Хьюга, против Учих выступали даже такие «нейтралы», как Нара и Абураме. Кланы Инузука, Акимичи и Яманака же вовсе не сдерживались в выражениях, устраивая как Хокаге, так и Фугаку прожарку мозгов каждый день. Именно поэтому Саске у ворот встретил не отец или брат, как-то обычно бывает, а отряды АНБУ, моментально окружившие прибывших. Вообще это спецподразделение считалось одной из самой, если не самой боеспособной боевой единицей деревни. В него попадали исключительно лучшие, умелые и храбрые солдаты, готовые положить жизнь за свою родину и подчиняющиеся исключительно и беспрекословно Хокаге.       — Саске Учиха? — вопрос был формальностью, но того требовали традиции и правила.       — Да, — Саске кивнула, понимая, что сейчас будет. Один из АНБУ, шиноби с маской лиса, чуть вышел вперед и развернул свиток. Приказ Хокаге, судя по всему. Шикамару уже мысленно проклинал своего отца за эту мороку; ему же потом разбирать бумаги и документы, ставить подписи и судить, если дело дойдет до суда. Ну и зачем оно все?       — Клан Учиха ныне лишен всех званий, наград и титулов до выяснения обстоятельств по делу об умышленном умалчивании государственной информации. Фугаку Учиха обвинен в сокрытии важной информации государственной важности и на данный момент находится под домашним арестом в ожидании суда. Саске Учиха полагается немедленно прибыть в резиденцию Хокаге для дачи показаний. Когда шиноби закончил читать, он поднял свои глаза и увидел неподдельный шок на лице Саске. Да что Саске, Шикамару вовсю стоял с глазами по пять копеек. Их не было всего несколько дней, как за такой короткий срок уже все решили?       — Вопросы есть? Саске аж опешила от такого вопроса. Были ли у нее вопросы? Конечно были! Что за наглость, спрашивать такое у дочери арестованного человека! И как только Саске хотела открыть рот, Шикамару мгновенно остановил ее. Дураку было ясно, что ничего хорошего сейчас девушка не сказала бы.       — Я лично приведу ее в резиденцию, — Шикамару кивнул солдатам. — Можете на меня положиться. АНБУ замешкались. Вообще им был дан точный приказ доставить Саске, но Шикамару был сыном Хокаге, и кто знает, как бы Шикаку отреагировал, если бы здесь началась драка. Они переглянулись, приняли во внимание обстоятельства, и тот, с маской лиса, вернулся обратно в строй.       — Торопить не будем, но и уйти никак не можем, господин Шикамару, — ответствовал он. — Приказ есть приказ.       — Да ради Бога, хоть что угодно делайте, только не вмешивайтесь, — Шикамару махнул рукой. АНБУ кивнули и исчезли в шуншине. Они не пошли по домам, просто рассредоточились по площади на случай, если Саске будет давать отпор. Все-таки каждый вариант нужно было просмотреть.       — Прежде, чем ты что-нибудь скажешь, подумай головой, — прошептал Шикамару. — Мой отец… ты сама знаешь его отношения с твоим кланом. Он арестовал только Фугаку, хотя мог бы арестовать вообще всех вас и не постесняться ничего. Более того, я думаю, Хьюга на этом настаивали, так что…       — Что ты пытаешься этим сказать? — Саске нахмурилась; ей не очень хотелось после долгого похода драться с Шикамару, но девушка не позволила бы порочить честь отца.       — Я к тому, что папа таким образом старается смягчить ситуацию, — Шикамару покачал головой. — Он мог бы арестовать всех, кто знал, но не сказал, в том числе и тебя. А арестовал только Фугаку. Откровенно говоря, думаю, ему вообще было класть, что там вы скрывали, открытой угрозы деревне это не несет.       — Ставишь на проделки Хьюга? — Саске вскинула брови.       — Не исключено, — Шикамару кивнул, бросая взгляд в сторону горы Хокаге. Там стабильно уже восемнадцать лет возвышалась голова его отца пятой по очереди. Каждый гость деревни думал, что Коноха — идиллия, рай на земле для гражданских и шиноби, ведь тут был такой мудрый Хокаге. На деле же политическая ситуация в деревне была настолько запутанной, что попробуй, развяжи этот клубок — мигом сам останешься связанным.       — Но я не думаю, что только Хьюга здесь бунтуют, — Шикамару почесал затылок, пройдя пару шагов вперед. — Думаю, в этот раз нашлось еще пару кланов, которых такой расклад не устроил вообще никак. Иначе я не могу объяснить, почему батя пошел на такое. Саске ничего не ответила. Возражать сейчас было не то что бесполезно — вредно. Она и сама это понимала, просто злость, поднявшаяся в груди, мешала даже дышать. Всё происходило слишком быстро, слишком буднично для того, что по сути своей было унижением целого клана. Ещё несколько дней назад она уходила из деревни как дочь главы Учих, как шиноби Конохи, как человек, которому, при всех оговорках, позволялось существовать внутри привычного порядка. Теперь же возвращалась почти как обвиняемая, и от одного этого в животе сворачивалось что-то холодное и неприятное. Путь до резиденции показался ей короче обычного. Вероятно, потому, что смотреть по сторонам не хотелось. Коноха, как назло, жила своей обычной жизнью: где-то торговались, где-то смеялись, где-то мать отчитывала ребёнка за испачканные рукава, и от этого становилось ещё гаже. Мир не должен был оставаться настолько спокойным, когда её отца держали под арестом, а имя их клана полоскали на собраниях, как грязное бельё. Но миру, как всегда, было плевать. У дверей резиденции их уже ждали несколько чиновников, служащих в здании. Один из людей в канцелярской форме коротко кивнул Шикамару, после чего, не поднимая глаз на Саске, сообщил, что заседание уже началось, и Хокаге ожидает только их. Шикамару выдохнул сквозь зубы так, словно ему опять подсунули работу, за которую никто никогда не скажет «спасибо», и молча двинулся вперёд. Саске шла рядом, стараясь держать спину прямо. Если уж её собирались судить, она не собиралась входить туда как испуганная девчонка, которую внезапно выдернули из дома. Зал для совещаний был не слишком велик, но людей в нём собралось столько, что воздух казался тяжёлым. Во главе, как и следовало ожидать, сидел Шикаку. Он не выглядел усталым, хотя по глазам было видно, что спал он мало и неохотно. По правую руку от него расположились старейшины администрации и несколько советников. Чуть поодаль сидели представители кланов. Хьюга, Нара, Абураме, Инузука, Яманака, Акимичи. Даже те, кому, казалось бы, не было никакого прямого дела до внутренних решений Учих, явились с таким видом, будто речь шла о безопасности всей деревни. Микото уже была здесь. Итачи тоже. Оба сохраняли внешнее спокойствие, но в этом спокойствии было слишком много усилия, чтобы его можно было принять за искреннее. Фугаку, разумеется, не было. Саске впервые за весь путь ощутила не гнев, а укол чего-то почти детского и бессильного. Если отца не допустили даже сюда, значит, всё происходящее действительно уже зашло слишком далеко. Шикаку поднял взгляд на вошедших и кивком велел им подойти ближе. Он не стал тянуть с формальностями, видимо, и сам понимал, что от них всех уже тошнит.       — Саске Учиха, — произнёс он ровно, без нажима, без той фальшивой суровости, которую так любили люди, изображающие закон, — ты вызвана для дачи показаний по делу об умышленном сокрытии сведений, имеющих значение для учёта населения клана, внутренней отчётности шиноби и возможных наследственных факторов, связанных с одним из крупнейших кланов деревни. Саске выдержала его взгляд и едва заметно кивнула. Слова были казённые, сухие, но оттого не менее унизительные. Её существование, её тело, жизнь её семьи — всё это сейчас называлось «сведениями», «учётом» и «факторами». Один из советников, сухой, как пересушенная рыба, наклонился над свитком и заговорил уже более раздражённо, будто одно присутствие Учихи в комнате действовало ему на нервы.       — В ходе предварительной проверки установлено, что на протяжении восемнадцати лет главой клана Фугаку Учихой скрывался факт рождения дочери вместо заявленного сына. Соответственно, в документах клана, в реестрах деревни, в отчётах по наследникам линии главы и в ряде сопутствующих бумаг содержались сведения, не соответствующие действительности. Кроме того, имеются основания полагать, что определённый круг лиц был осведомлён об этом факте и не сообщил о нём администрации. Он поднял голову, будто ожидал немедленного испуга или оправданий, но Саске стояла молча, и тогда в его голосе проступила почти детская обида.       — Подобное поведение, — продолжил он, — может рассматриваться как введение деревни в заблуждение, нарушение внутреннего порядка регистрации кланов и создание потенциального прецедента для сокрытия иных обстоятельств, которые в будущем могли бы иметь государственную важность.       — Каких именно? — спросила Саске прежде, чем успела себя остановить. В зале стало тише. Не потому, что вопрос был дерзким, а потому, что слишком уж простым. Советник на мгновение запнулся.       — Государственная важность определяется не тобой, — наконец ответил он с тем раздражением, которое всегда появляется у чиновника, когда его заставляют называть вещи своими именами. — Речь идёт о принципе.       — То есть ни о чём, — негромко бросил Итачи. На него сразу обернулось несколько человек, и один из Хьюга, сидевший ближе прочих к столу, сухо улыбнулся.       — Принцип, Учиха, и есть то, на чём держится деревня. Если каждому клану позволить самому решать, какие сведения скрывать, а какие нет, очень скоро мы перестанем быть деревней и превратимся в сборище частных владений.       — Мы уже давно ими являемся, — так же спокойно отозвался Итачи, и в его голосе, как всегда, не было ничего, кроме вежливости. Именно от этой вежливости хьюговца перекосило сильнее, чем если бы Итачи просто послал его к чёрту. — Просто сегодня вам впервые понадобилось сделать вид, будто вас это беспокоит. Шикаку поднял руку, не позволяя перепалке разрастись.       — Хватит, — произнёс он уже жёстче. — Мы здесь не затем, чтобы слушать взаимные оскорбления под видом правовых оценок. Он перевёл взгляд на Саске и, чуть помедлив, спросил:       — Ты знала, что официально числишься сыном главы клана?       — Да.       — С какого возраста?       — С детства. Точного возраста не назову.       — Ты понимала, почему это делается? Саске усмехнулась, но усмешка вышла плохая, горькая.       — Потому что мой клан считал, что так безопаснее. Потому что у клана есть свои традиции. Потому что политика внутри деревни — дерьмо, и все это знают и почему-то делают вид, будто все в порядке. По залу пробежало недовольное движение. Кто-то шумно выдохнул, кто-то скривился, будто в рот попало кислое. Один из Инузука, сидевший почти в самом конце, фыркнул без особой злобы, скорее с живым интересом: видимо, подобная прямота его даже развлекала. А вот член клана Яманака качнул головой с тем выражением, с каким смотрят на пациента, который сам усугубляет своё положение.       — Следи за языком, — сухо бросил один из советников.       — А что, формулировка неверная? — спросила Саске, уже глядя не на него, а на Шикаку. — Или мне нужно сделать вид, что все здесь реально беспокоятся за правду в документах? Шикамару, стоявший чуть в стороне, закрыл глаза и потёр переносицу. У него был вид человека, который заранее знал, что всё пойдёт именно так, и всё равно пришёл.       — Саске, — произнёс он негромко, даже не как сын Хокаге, а как человек, который не хочет, чтобы дело превратилось в помойку, — отвечай по сути. Она промолчала, проглотила ещё одну резкую реплику и отвела взгляд в сторону. Говорить по сути, конечно. Всегда говорить по сути, когда решают не суть, а удобство. После этого пошли вопросы более частные, почти унизительные в своей мелочности. Кто именно знал? Обсуждалось ли это с врачами? Имелись ли записи у повивальных бабок? Почему не было подано прошение о корректировке документов позднее? Не использовалось ли это обстоятельство для получения преимуществ в вопросах наследования и положения клана? Не скрывались ли иные сведения, имеющие отношение к внутреннему составу Учих? На большую часть отвечала сама Саске. На некоторые — Микото. Голос у неё был ровный, тихий, и от этого становилось особенно ясно, сколько сил ей стоит не сорваться. Она не оправдывалась, не унижалась, не просила жалости. Лишь повторяла раз за разом, что решение принималось внутри семьи, что угрозы деревне в этом не было и быть не могло, что вопрос касался только внутренней безопасности ребёнка и политики клана. Её слова звучали разумно, но разум тут интересовал не всех. Когда слово взял представитель Хьюга, зал будто внутренне собрался, как собирается тело перед ударом. Он говорил неторопливо, подчёркнуто спокойно, тем самым тоном, которым обычно произносят заранее подготовленные обвинения.       — Клан Хьюга, — сказал он, — не намерен вмешиваться в семейные дела Учих более, чем это необходимо. Однако мы не можем не отметить, что подобное умышленное сокрытие открывает опаснейший прецедент. Сегодня это пол ребёнка. Завтра — особенности крови. Послезавтра — наличие запрещённых техник, сторонних обязательств, политических контактов, внебрачных линий наследования и всего того, что при определённых обстоятельствах способно дестабилизировать положение в деревне. Он сделал короткую паузу, переводя дух и делая еще один большой вдох.       — Если глава одного из крупнейших кланов позволяет себе на протяжении восемнадцати лет вводить администрацию в заблуждение, то речь идёт не о частной ошибке и не о семейной трагедии, а о сознательном пренебрежении общими правилами. Мы считаем необходимым как минимум временно отстранить клан Учиха от части его полномочий до полной проверки всех внутренних реестров и связей. Саске сжала зубы так сильно, что заболела челюсть. Ей хотелось не возражать, а ударить. Хьюга был прав в формулировках, но именно оттого, как ловко он превращал их семейную грязь в государственный вопрос, становилось по-настоящему мерзко. Следом заговорили и другие. Нара, разумеется, не поддержали столь жёсткую формулировку, но и в защиту Учих не выступили. Их позиция звучала привычно рассудительно: если нарушение было, его нужно признать; если угрозы не было, наказывать следует соразмерно. Абураме были ещё суше: порядок есть порядок, исключения допустимы лишь тогда, когда их последствия доказуемо безвредны. Инузука высказывались грубее, прямо заявляя, что им плевать, кого Учихи там в доме одевали как сына или дочь, но раз уж это всплыло, следовало бы хотя бы показать, что правила одни для всех. Акимичи больше ворчали о том, что вся эта история дурно пахнет, а Яманака осторожно намекали, что общественное напряжение уже достигло неприятного уровня и деревне нужен ясный сигнал: либо нарушение признано и наказано, либо официально объяснено, почему его не считают нарушением. Шикамару слушал всё это с тем же усталым лицом, но чем дольше длилось обсуждение, тем явственнее в нём проступало раздражение. Не из-за самих слов, они были ожидаемы, а из-за той старой деревенской лжи, которая всегда пряталась под ними. Никого из присутствующих не волновала ни Саске, ни её жизнь, ни даже честность отчётности как таковая. Каждый просто пытался отщипнуть себе кусок влияния от общего скандала, а Учихи были удобной жертвой: слишком сильные, слишком гордые, слишком давно раздражающие всех одним своим существованием. Когда, наконец, слово дали Какаши, тот сначала помолчал, будто собирался отказаться. Но отказаться было нельзя, и он это понимал.       — Я узнал поздно, — сказал он без всякого выражения. — И не счёл необходимым доносить об этом администрации. По залу тут же прошёл глухой ропот. Признание вышло прямее, чем ожидали многие.       — По какой причине? — спросил один из советников. Какаши лениво посмотрел на него одним глазом.       — Потому что не считал это делом администрации. И не считаю до сих пор.       — То есть ты сознательно скрыл важную информацию?       — Попрошу, — Какаши слегка прищурился. — Я сознательно не считаю эту информацию важной. Поэтому и не донес. Несколько человек едва заметно скривились. Сакура, вызванная следом, говорила менее уверенно, но по сути о том же. Да, догадалась. Да, молчала. Нет, угрозы не видела. Нет, оснований считать это преступлением не имела. После них обстановка стала ещё хуже, потому что теперь всем стало ясно: если начать тянуть нить по-настоящему, придётся затронуть и тех, кого трогать не хотелось. Учихи внезапно переставали быть удобным изолированным случаем. Слишком много людей или знали, или догадывались, или предпочитали не задавать вопросов. А значит, весь пафос про государственную важность начинал пахнуть тем, чем и был на самом деле, — запоздалой политической охотой. Шикаку до сих пор молчал. Он позволил выговориться всем, и в этом была своя жестокость: когда люди долго говорят, они рано или поздно начинают проговаривать лишнее. Саске уже ловила себя на том, что смотрит не на лица, а на руки. У Хьюга пальцы лежали слишком спокойно, у советников то и дело подрагивали, у Микото руки были сложены на коленях так ровно, будто она пыталась держать в руках не себя, а весь дом Учих разом. Наконец Шикаку поднялся. Никакого особого движения в этом не было, но зал притих моментально. Даже те, кто до этого позволял себе шёпот, теперь замолчали. Власть редко нуждается в громкости, если она настоящая.       — Я выслушал всех, — начал он спокойно. — И, если отбросить лишнее, вижу следующее. Да, клан Учиха скрывал информацию о поле своего ребёнка. Да, документы, связанные с этим, содержали сведения, не соответствующие фактическим. Это установлено и не оспаривается. Он обвёл взглядом собравшихся. Говорил он медленно, без нажима, но именно так, что спорить с ним заранее казалось утомительным.       — Однако на этом факты заканчиваются и начинаются домыслы. За всё время обсуждения я не услышал ни одного доказательства того, что данное сокрытие нанесло деревне ущерб. Не услышал ни одного подтверждения того, что это повлияло на боеспособность Конохи, на распределение должностей, на безопасность границ, на передачу запрещённых техник, на международные отношения или хотя бы на один вопрос, который действительно можно назвать государственным. Он выдержал паузу. На этот раз достаточно долгую, чтобы несколько человек невольно отвели глаза.       — Мне много говорили о прецеденте, — продолжил Шикаку. — Но прецедентом становится не всё, что кому-то неприятно. Прецедентом становится то, что создаёт новую норму. А здесь норма не создана. Семья скрыла обстоятельство, которое касалось прежде всего самой семьи и безопасности ребёнка внутри конкретной внутриклановой традиции. Было ли это красиво? Нет. Было ли это честно по отношению к канцелярии? Тоже нет. Но канцелярия — не бог, и её неудобство ещё не равняется угрозе деревне. Хьюга подался чуть вперёд, и Саске почти физически почувствовала, как в зале напряглось несколько человек сразу.       — При всём уважении, Хокаге, — начал он, — если мы сейчас признаем подобные действия допустимыми, любой клан…       — Я не закончил, — перебил его Шикаку. Тот замолчал. Неохотно, с плохо скрытым раздражением, но замолчал.       — Более того, — сказал Шикаку уже жёстче, — я вижу, что значительная часть присутствующих пытается расширить данное дело до размеров, которых оно не имеет. Речь идёт не о заговоре, не о мятеже, не о сокрытии хвостатого зверя, не о запрещённых опытах и не о тайных контактах с врагом, а о дочери главы клана, которую по внутрисемейным причинам на протяжении жизни представляли как сына. Всё. Всё остальное вы сюда додумали сами, потому что вам удобно превращать личное в политическое. В этот момент Саске впервые за весь допрос почувствовала не просто облегчение, а опасность. Потому что отец Шикамару говорил слишком прямо. Так не говорят, если хотят сохранить удобный баланс. Так говорят, когда уже устали делать вид, будто баланс вообще существует.       — Решение моё следующее, — произнёс Шикаку. — Оснований для признания клана Учиха виновным в умышленном создании угрозы государственной безопасности нет. Оснований для коллективного наказания клана нет. Оснований для ограничения прав Саске Учихи нет. Оснований для дальнейшего содержания Фугаку Учихи под домашним арестом в рамках этой формулировки тоже нет. Шум поднялся сразу, как поднимается ветер перед грозой: не одним криком, а множеством голосов. Кто-то возразил почти сразу, кто-то попытался апеллировать к процедуре, кто-то заговорил о традициях, о подрыве доверия, о необходимости «сигнала обществу». Хьюга поднялся с места, уже не скрывая раздражения.       — То есть, по-вашему, глава клана может восемнадцать лет врать деревне и выйти сухим из воды только потому, что вам так удобно назвать это семейным вопросом? Шикаку посмотрел на него снизу вверх, и от этого взгляда даже Саске стало не по себе.       — По-моему, — ответил он тихо, но так, что зал мгновенно заткнулся, — деревня не имеет права залезать в каждую колыбель только потому, что некоторым кланам скучно жить без чужого позора. И если сегодня мы признаем преступлением то, что не принесло Конохе никакого вреда, завтра преступлением станет всё, что не нравится достаточно влиятельному соседу. Он перевёл взгляд на остальных.       — Вы хотите сигнала обществу? Вот вам сигнал. В Конохе по-прежнему различают реальную угрозу и политическую истерику. Я не спорю, что была сокрыта важная информация, однако за восемнадцать лет жизни этой девочки не случилось ничего, что могло бы плохо сказаться на жизни деревни. Шикаку обернулся к Микото, слегка склонив голову. Женщина все еще держалась достойно, но в ее глазах уже виднелась нотка благодарности.       — И все же, чтобы впредь такого не допускалось никем, я вынужден санкционировать более тщательную проверку роддомов и нынешних членов всех кланов деревни, — Шикаку сел обратно, складывая руки в замок. — Я понимаю недовольство остальных кланов, и тем не менее конкретного закона, запрещающего утайку пола новорожденного и последующего сокрытия оного, нет. В связи с этим, администрация немедленно начнет разрабатывать новый указ, благодаря которому такие ситуации в будущем не повторятся. Заседание окончено. Никто не встал сразу. Люди не любят расходиться после того, как им прямо указали на их мелочность. В этом есть особое унижение, которое хочется хоть как-то перекричать, пересидеть, переварить. Но власть всё же оставалась властью, и постепенно кресла заскрипели, свитки начали собирать, люди поднимались, бросая друг на друга короткие, ядовитые взгляды. Саске стояла всё там же, будто не до конца веря, что это действительно закончилось именно так. Микото закрыла глаза на мгновение, едва заметно выдохнула, и только тогда в её лице проступило то слабое человеческое облегчение, которое она до последнего не позволяла себе показать. Итачи, напротив, выглядел почти мрачнее прежнего. Шикамару подошёл к Саске одним из последних. На его лице не было торжества, да и повода для него, похоже, он не видел.       — Ну вот, — сказал он тихо, глядя куда-то мимо неё, на опустевший стол. — Я же говорил, что он пытается это смягчить. Саске повернула к нему голову. Ей хотелось сказать что-нибудь резкое, привычное, чтобы не чувствовать эту липкую слабость в ногах, но слова почему-то не шли. Вместо этого она только спросила:       — И это всё? Шикамару невесело усмехнулся.       — Для тебя на сегодня, возможно, да. Для всех остальных — нет. Ты же видела их лица. Он был прав. Она видела. И, пожалуй, именно это пугало сильнее всего. Не обвинения, не допрос, не домашний арест отца. А те лица, с которыми представители кланов покидали зал после решения Хокаге. Ни один из них не выглядел побеждённым. Только оскорблённым. А оскорблённые люди редко отступают просто так. Когда они вышли из резиденции, вечер уже начал опускаться на деревню. Коноха казалась прежней: тёплой, полной огней, знакомой до боли. Но Саске впервые за долгое время поняла, что узнаёт её всё хуже. Будто за привычными улицами, крышами, лавками и оградами проступало что-то другое, старое и злое, что слишком долго притворялось порядком. Где-то там, за пределами этой деревни, Наруто сейчас, вероятно, даже не думал о том, что здесь произошло. И от этой мысли ей стало одновременно легче и тяжелее. Легче, потому что он хотя бы был вне этого гнилья, но тяжелее, потому что, возможно, он оказался прав раньше, чем она была готова это признать.

***

      Семь часов Наруто сидел в трактире безвылазно. Семь часов он слушал нытье двух стариков о каких-то проблемах между их продуктовыми магазинами, рассказы полупьяного барда о своих путешествиях, бредни наркомана, утверждающего, что внучка Цучикаге Куроцучи совсем недавно дала ему денег на дозу, и сказки одного молодого юнца, который якобы видел дракона за южной грядой гор. Семь часов Наруто сидел с таким видом, будто бы ему в кашу с утра нагадили. Семь часов он не понимал, зачем вообще решил зайти в этот несчастный трактир, который и трактиром назвать сложно. Семь часов он страдал, пока его товарищи искали работу явно в более подходящих местах. Для чего? Наруто хотел уйти, и уже собирался, да вот только поторопился. Один из посетителей, заметив, что парень уже двинул к выходу, подозвал того жестом к себе. Он сидел в углу, в плаще, скрывал лицо, но при этом всей своей формой выдавал в себе шиноби. Особенно выделялась его осанка — ровная, аккуратная, но одновременно с этим сухая. Наруто сначала не хотел к нему подходить. Слишком уж странным был этот человек, даже по сравнению с остальным трактиром. И все же интерес пересилил боязнь.       — Тебе нужна была работа, молодой человек? Когда Наруто подошел ближе, незнакомец слегка повернул голову в его сторону. Хотя, судя по женскому голосу, это скорее была незнакомка. Женщина жестом пригласила Наруто сесть напротив. Узумаки слегка помедлил, огляделся, но все же отодвинул стул и приглашение принял.       — В этой стране полно всякой нечисти, любящей пренебречь человечностью. Бандиты, наркоманы, убийцы, воры, преступники — все они будто бы специально стекаются к нам, — девушка пила вино, так что периодически прервалась на него. — Работа в избытке для добрых и честных работяг, да вот только дороги небезопасны. Сможешь их очистить?       — Цена вопроса? Наруто не стал тянуть кота за яйца, и девушке это понравилось. Она удовлетворенно хмыкнула и на салфетке написала шестизначное число. Наруто прищурился, пытаясь понять, развод это или нет.       — Кучка каких-то доходяг решила, что раз Скрытый Камень не обращает внимания на всяких бомжей, то и им можно бунтовать, — заказчица махнула рукой, видя недоверие Наруто. — Задача простая: найти и навалять. А зачинщиков доставить в ратушу. Справишься?       — Ты слишком складно рассказываешь для такой суммы, — Наруто откинулся на спинку стула, слегка расслабившись. — Почему шиноби Камня этим не займутся?       — Потому что у нас назревает конфликт с Туманом, и они все заняты, — девушку будто бы раздражали подобные вопросы. — Ты вообще откуда? Весь мир об этом знает!       — Тебя это не касается, шиноби, — Наруто ухмыльнулся. — Почему ты под капюшоном?       — Могу сказать тебе того же, — девушка раздосадованно покачала головой. — Слушай, если ты только языком молоть горазд — так ищи другую работу! Вон, крыши сходи почини или в каменоломни устройся. А ежели ты человек чести — так бери контракт. Наруто почесал лоб. Он чувствовал здесь какой-то подвох, да вот только в чем он заключался? Где то самое маленькое, да очень важное «но», без которого все пойдет как обычно наперекосяк? С другой стороны, деньги были большими. А раз Наруто выкрутился из ситуации с Казекаге и Конохой, то чего стоит ему разобраться с кривозубыми второсортными бандитами?       — Договорились, — Наруто кивнул. — Какой срок?       — Три дня, — девушка принялась складывать печати, и через мгновение с тихим хлопком на столе оказались две бумаги. — Контракт заключим официально. Копия мне — копия тебе. Координаты у меня есть, но дальше сам. Как закончишь — принесешь головы тунеядцев в ратушу.       — Ты бы еще кровь пустила и заставила бы на ней и поклясться, что контракт я выполню, — Наруто всплеснул руками, однако все же любезно принял предоставленное перо и документ подписал.       — Я не люблю, когда есть какие-либо неточности, друг мой, — девушка, дождавшись, пока Наруто закончит, забрала свой лист и встала со стула, направившись к выходу. — Смотри, не разочаруй, наемник.       — Смотри, не забудь заплатить, — кратко ответил Наруто, бросив взгляд на ее недопитое вино; самое дорогое, что было в этом заведении. Секунду поразмыслив, он залпом осушил бокал, прежде чем тоже уйти из трактира. Пора было приниматься за работу.