Часть 2. Приманка

Сон накатывал тягучими, беспокойными волнами. Запах спирта, сладковатый дух питательной среды и едкая нота перекиси водорода — знакомый коктейль, ставший её второй атмосферой. Ей снилась лаборатория. Не та, что была у неё сейчас, а старая, в университетском крыле, с потёртым линолеумом и вечно потрескивающим кондиционером. Перед ней, опершись о стол с царственным видом, стояла Цунаде-сэнсэй. Её наставница. Золотые волосы были собраны в небрежный пучок, а в карих глазах горел тот самый огонь, который заставлял верить в невозможное. — Смотри, Сакура, — голос Цунаде был низким, почти интимным, полным торжественной значимости. Она аккуратно поставила на стол чашку Петри. — Через несколько лет вот это… — её манерный палец с длинным ногтем указал на окуляр микроскопа, — …может изменить всё. Всё, что мы знаем о медицине. О жизни. Сердце Сакуры в сновидении учащённо забилось. Она склонилась к микроскопу, прильнула к холодному окуляру. И увидела. Не статичную картинку из учебника, а буйство, танец жизни. Клетки, движимые её формулой, вели себя не как обычные — они стремительно множились, мигрировали, затягивая искусственно созданную рану на образце с такой скоростью, что это казалось магией. Это был прорыв. Это была её жизнь, её смысл, заключённый в крошечной стеклянной пластинке. — Понимаешь? — прошептала Цунаде, и её рука легла на плечо Сакуры с материнской тяжестью. — Мы стоим на пороге… И тут же сладковатый запах среды сменился едким, колючим угаром. Дым. Первый клубок его выполз из-под двери в подсобку, потом второй. Языки пламени лизали стеллажи с реактивами, и с треском посыпалось стекло. Пожар. Не огонь был главным ужасом, а звук — шипение горящего пластика, гулкое потрескивание и оглушительный, леденящий душу звон сработавшей пожарной сигнализации. Сакура резко села в кровати, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё стоял тот пронзительный вой. Комната была погружена в предрассветную синеву, лишь слабый свет луны серебрил край тумбочки. Она провела ладонью по лицу, смахивая несуществующий пепел, и глубоко, с дрожью, вдохнула. Тишина каюты была оглушительной. Лишь ровный гул двигателей где-то в глубинах корабля напоминал, что мир вокруг не рухнул. Но во рту остался горький привкус потери. Той самой ночи, когда её исследование, её будущее едва не обратилось в пепел. Был поздний вечер, насыщенный и умиротворяющий. Сакура провела большую часть дня, изучая территорию этой плавучей гостиницы, впечатляюще совмещённой с торговым центром, и в итоге остановила выбор на спа-комплексе. Расслабляющая нега начала мягко окутывать её ещё во время массажа, а к моменту, когда она доплелась до своей каюты, сон уже безраздельно владел её сознанием. Она позволила себе расслабиться и провалилась в забытье. Её выдернул оттуда звонкий, ничем не сдерживаемый смех, донёсшийся с палубы прямо за окном. Сонная и недовольная, она сползла с кровати. Чувство голода взяло верх над раздражением. Переодевшись в удобные бежевые брюки-палаццо и лёгкую белую блузу из воздушного газа, она нащупала в полумраке сумочку и вышла из каюты. В главный зал ресторана — единственный, работавший после одиннадцати вечера, — её привело упрямое урчание в желудке. «23:23» — отобразилось на экране смартфона, прежде чем она убрала его в сумку. Гаджет лёгким стуком дисплея о твёрдый корешок коснулся чего-то на дне. Книги. Той самой. «Приманка». Её проводят к небольшому столику на двоих, затерянному недалеко от входа. Помня свою ошибку в прошлый раз, она намеренно выбирает место лицом к залу, чтобы видеть приближающихся. Вероятность третьего совпадения, конечно, ужасно мала, почти призрачна. Сакура делает заказ и медленно проводит взглядом по полуосвещённому пространству ресторана. Его тут нет. Ни намёка на серебристые волосы или непринуждённую позу. Пожав плечами — то ли от облегчения, то ли от лёгкого разочарования, — она достаёт книгу. Пальцы скользят по обложке, намеренно минуя чужую закладку, торчащую между страниц. Она начала читать ещё в спа, украдкой, между процедурами. Книга оказалась напряжённой, немного пугающей своей циничной откровенностью, но невероятно увлекательной. Слова затягивали, как водоворот, строчка за строчкой. Вот на столе бесшумно появился бокал с вином, следом — тарелка с дымящейся пастой. Но оторваться от этой «Приманки» сейчас казалось кощунством. Она была всего в паре абзацев от кульминационной сцены… — Вы не только преследовательница, но ещё и воровка? — раздался спокойный, узнаваемый баритон прямо у неё над головой. Сакура вздрогнула так, что чуть не опрокинула бокал. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Какаши, который стоял перед её столиком, скрестив руки на груди. В его единственном видимом глазу плескалась не укоризна, а живая, почти восторженная усмешка. Он смотрел на неё, потом на книгу в её руках, и его взгляд говорил яснее любых слов: «Ну вот, попались». — ...хотела попросить одолжить, — почти выдохнула Сакура, всё ещё чувствуя, как жарко пылают её щёки. Стыд и неловкость сплелись в тугой клубок где-то под рёбрами. Какаши мягко, почти по-хозяйски, жестом показал официанту принести ещё один бокал. Его взгляд, тяжёлый и насмешливый, не отрывался от неё. — Просить обычно предполагает диалог, — заметил он, и в уголке его губ заплясала та самая чёрточка, что выдавала сдерживаемую улыбку. — А не побег с… трофеем. Вам понравилось? — он кивнул на книгу, которую она всё ещё инстинктивно прижимала к груди, как оправдательный листок. — Одолжите мне её до завтрашнего вечера? — выпалила она на одном дыхании, подавшись чуть вперёд. Глаза горели таким искренним восторгом, что вся её предыдущая неловкость казалась мгновенно забытой. Какаши медленно откинулся на спинку стула, взгляд его стал томным, изучающим. Он сделал небольшую паузу, наслаждаясь её ожиданием. — Условия меняются, — произнёс он наконец, и в его голосе зазвучали нотки лёгкой, почти хищной игривости. — Книга — в обмен на ваш завтрак. Завтра. В девять. Здесь. — Завтрак? Со мной? — Сакура нервно улыбнулась, ожидая, что он рассмеётся и признается в шутке. Но его взгляд оставался невозмутимым, почти выжидающим. И тогда она решительно кивнула, протянув руку для закрепления сделки, как деловой партнёр. Какаши медленно скользнул взглядом по её ладони, затем его пальцы мягко обхватили её запястье. Вместо рукопожатия он наклонился, и его губы, тёплые и сухие, коснулись её кожи чуть выше складки большого пальца. Воздух перестал поступать в лёгкие. В висках застучало. Это мимолётное прикосновение обожгло с такой силой, будто он приложил к её руке раскалённое железо, а не просто совершил светский жест. — До завтра, мисс Сакура, — его голос прозвучал приглушённо, когда он отпускал её руку. — Не опаздывайте. И не забывайте книгу. Он замер, обернувшись к ней уже в паре шагов от столика. В его позе читалась лёгкая, почти кошачья готовность вернуться. — Что? — переспросил он, и в его глазах вспыхнул живой, неподдельный интерес. Сакура почувствовала, как кровь снова приливает к лицу. Спросив это, она сама себя загнала в угол. — Почему… не «миссис»? — выдохнула она, тише, чем планировала, но он расслышал. Его взгляд скользнул по её левой руке, ищущей несуществующее кольцо на безымянном пальце, а затем медленно, оценивающе, вернулся к её лицу. Улыбка стала шире, обнажая намёк на оскал. — Потому что «миссис» редко путешествуют в одиночестве и читают Паланника с таким голодом в глазах, — отчеканил он. — И у них на лице не написано, что они только что совершили побег из собственной жизни. До завтра, Сакура. Он в очередной раз оставил её в одиночестве, вызвав целую бурю эмоций. Сакура рассматривала свою ладонь, будто видела её впервые, то сжимая, то выпрямляя пальцы. Там, где секунду назад горели его губы, теперь плясали невидимые искры. Казалось, они проникли под кожу и пульсируют в такт ускоренному ритму сердца. Она машинально провела большим пальцем по этому месту, пытаясь стереть ощущение, но оно лишь стало ярче. «Побег из собственной жизни». Эти слова отозвались в ней болезненным, но точным эхом. Он видел её насквозь. С первого взгляда на причале, с первого вопроса на палубе. И теперь он оставил на ней свою метку — не на книге, а на ней самой. И приглашение на завтрак внезапно показалось не просто свиданием, а новой главой, которую ей предстояло написать. Или прочитать. Она всё ещё не могла решить, что из этого пугало сильнее. Она попросила счёт, но он оказался уже оплачен. Глубоко вздохнув, она залпом осушила остатки вина и покинула ресторан. — В девять… — повторила она себе уже в каюте, удобно устроившись на кровати с ноутбуком. Глаза бегали по уже отработанному материалу, но суть не улавливали, перед глазами так и стоял этот Какаши. Будто ленивый кот, склоняющийся к её ладони. Экран ноутбука расплывался в глазах, превращая формулы в серебристо-серые пятна. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент: тёплое прикосновение его пальцев к запястью, шероховатый звук его голоса и то, как тень ресниц легла на щёку, когда его губы коснулись её кожи. Это было не просто вежливо. В этом жесте была интимность, почти что собственничество, которое должно было бы насторожить, но вместо этого заставляло кровь бежать быстрее. Она с силой закрыла ноутбук. Подготовка к конференции могла и подождать. Сейчас всё её существо было занято попытками расшифровать загадку по имени Какаши и понять, почему её сердце отчаянно стучит в предвкушении завтрашнего утра. Наверное, это и есть то самое чувство, когда в животе порхают бабочки. Засыпая, она в третий раз проверила будильник, сильнее вжалась в подушку и с решимостью подумала: «Будь что будет! Маленькое курортное увлечение. С ней такое — впервые». Последней мыслью перед тем, как сознание погрузилось в сон, был образ двух серых глаз, пристально смотрящих на неё сквозь дымку сигаретного дыма, и едва уловимый, но нестерпимо живой след от прикосновения губ на её руке. 9:04 — если верить дисплею телефона. Какаши не было. Она даже села за тот же столик, что и вчера, только в этот раз спиной к залу — так было лучше видно входящих. Каждая секунда тянулась мучительно долго. 9:14. И тогда он появился. Ровно за мгновение до того, как на цифрах сменилась очередная минута. Неспешная, развалистая походка. Он шёл через зал, будто только что вышел из лифта. Его взгляд нашёл её сразу. Он подошёл к столику, молча положил книгу перед ней и, наклонившись, провёл пальцем по корешку, глядя на неё с притворной задумчивостью: — Простите за опоздание. Я долго решал, какая рубашка меньше всего отвлекает от ваших глаз. Кажется, снова проиграл. Его тон был настолько серьёзным, что на секунду она ему поверила, прежде чем осознала скрытую в словах игру. Щёки вспыхнули, но на этот раз она не опустила взгляд. — Возможно, вам стоило просто не смотреть в мою сторону, — парировала она, с трудом сдерживая улыбку. — Абсолютно невыполнимая задача, — отозвался он, наконец опускаясь в кресло напротив. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на глазах. — И, кажется, я останусь должником. Ваш завтрак уже в пути. В этот момент к столику подошёл официант с подносом. Он поставил перед Сакурой идеальную тарелку с ягодными панкейками, а перед Какаши — классический английский завтрак. Но главным была не еда. Рядом с её апельсиновым соком официант поставил высокий стакан с мятно-лаймовым мохито, украшенный долькой лайма и веточкой мяты. — Я не заказывала… — начала она. — Процент алкоголя тут стремится к нулю, — мягко прервал её Какаши, отодвигая свой кофе. — Но иногда даже иллюзия коктейля помогает настроиться на курортный лад. В отличие от вчерашнего вечера, сегодня я считаю своим долгом испортить вам аппетит правильными напитками. Он взял свой стакан с той же мятной водой и легонько стукнулся им о её бокал. Звук был тихим, почти интимным. — За новые впечатления, — сказал он, и его взгляд поверх бокала был настолько прямым и тёплым, что у неё перехватило дыхание. Сакура взяла свой стакан. Лёд весело зазвенел, выдавая лёгкую дрожь в её пальцах. — За новые впечатления, — повторила она чуть слышно, сделав глоток. Освежающая прохлада с едва уловимой горчинкой лайма распространилась по горлу, и она почувствовала, как чуть расслабляется. — Ну что? — он откинулся на спинку стула, взяв в руки вилку. — Успели составить мнение о «Приманке»? Или я своим вчерашним появлением безвозвратно испортил финал? — Я точно могу сказать, что это жутко. Жутко и интересно, местами даже мерзко, — она выпалила это на одном дыхании, оживляясь и жестикулируя вилкой. — Этот рассказ, который я сейчас читаю... он про то, как человек коллекционирует чужие голоса, записывая их на плёнку, и потом эти голоса начинают жить своей жизнью, звучать в его голове... это же леденяще! Она замолчала, чтобы перевести дух, и её глаза внезапно расширились, будто она только что что-то вспомнила. — А вот тот первый, что мне попался... «Весь отец». Это же так... жизненно! — её голос стал тише, но не менее страстным. — Тиран и деспот, который всю жизнь ломал через колено собственную семью, оказывается на иждивении у того самого сына, которого унижал. И этот сын... он не мстит. Он просто заботится о нём с таким ледяным, безразличным спокойствием. Это не прощение. Это что-то пострашнее. Это приговор. Она умолкла, наконец осознав, с какой горячностью только что излагала свои мысли. И впервые за этот завтрак её взгляд стал не таким восторженным, а более внимательным, изучающим. Она смотрела на Какаши, сидевшего напротив с его обычной ленивой улыбкой, и в её голове мелькнула мысль: человек, выбравший для чтения такую историю... кто он на самом деле? Она умолкла, слегка запыхавшись, и лишь тогда до неё дошло, с какой страстью она только что говорила. Она сглотнула, внезапно смущённая своей вспышкой. Какаши смотрел на неё не милостиво, не снисходительно, а с видом истинного ценителя, нашедшего редкий экземпляр. — Вы единственный человек, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово, — который увидел в этой истории не ужас, а трагедию. Редкий дар. Большинство людей боятся заглядывать так глубоко. Его слова были точным ударом по её интеллектуальной гордости и той самой жажде быть по-настоящему понятой. В глазах у него плясали искорки одобрения, и от этого по спине побежали мурашки. Затем его взгляд скользнул к часам на запястье. Он сделал лёгкую, почти извиняющуюся улыбку, которая, однако, не достигала глаз. — Мой неугомонный редактор снова требует жертв, — он мягко отодвинул стул и поднялся. — Но я надеюсь, наше обсуждение литературы на этом не закончится? Он не стал ждать ответа, лишь кивнул на прощание, развернулся и ушёл. Ушёл первым, оставив её сидеть с недоеденным завтраком, с недопитым мохито и с чувством острой, сладкой недосказанности, которое заставляло сердце биться чаще. Сакура медленно выдохнула — она и не замечала, что задерживала дыхание. Её пальцы сжали край стола. «Не закончится?» — эхом отозвалось в голове. И она с ужасом и предвкушением поняла, что сама хочет этого больше всего на свете. Дверь в спа-зону с шипением открылась, выпуская облако пара, а с ним — Какаши. Его серебристые волосы были мокрыми и беспорядочно зачёсаны назад, открывая лицо полностью. На его коже блестели капли воды, а на плечи было наброшено белое пушистое полотенце. Он двигался с той расслабленной, плавной грацией, которая бывает только после глубокого прогрева мышц. И почти сразу он замер, пропуская вперёд вылетевшую из спортзала Сакуру. Она была вся в движении, запыхавшаяся, с лицом, раскрасневшимся от нагрузки. Капли пота стекали по вискам, а спортивный топ и шорты прилипли к телу. Она вытирала лоб тыльной стороной ладони, когда её взгляд столкнулся с ним. Два его серых глаза, ясные и отдохнувшие, медленно, без суеты скользнули по её фигуре. Он видел её не прибранной и собранной, а настоящей — потной, уставшей, сбитой с толку этой внезапной встречей. В его взгляде не было оценки, было… любопытство. Как будто он разглядывал редкое явление. — Вы… — её голос сорвался, и она сглотнула, пытаясь отдышаться. — Здесь… везде. Уголки его губ поползли вверх. Он не пошутил, не сделал комплимент. Он просто констатировал, его голос был низким и спокойным, как вода в бассейне: — Кажется, наши маршруты имеют свойство пересекаться, Сакура. Он сделал паузу, давая ей перевести дух, его взгляд скользнул по её разгорячённому лицу. — Раз уж мы оба сегодня в таком… энергичном настроении, — он мягко начал, — может, продолжим этот импульс? Вечером в главном баре… танцы. Я слышал, там обещают живой оркестр. Он не спрашивал. Он предлагал. Но в его тоне была такая уверенность, словно он уже знал её ответ. — Я подумаю, — выдавила она из себя, прежде чем буквально юркнуть в спасительную дверь женской раздевалки. Она не обернулась, но кожей спины чувствовала его взгляд — лёгкое, удивлённое внимание, будто он ожидал немедленного, восторженного «да». Танцы? Она не могла вспомнить, когда танцевала в последний раз. Да, были редкие вылазки с Ино в бар или на корпоратив, но она всегда оставалась в тени, у стены, с коктейлем в руке, наблюдая за другими. «Так. Всё. Душ». Она почти вбежала под ледяные струи, от которых захватило дух, пытаясь смыть с себя не только пот и усталость, но и навязчивое, физическое ощущение его присутствия. Вода била по коже, а в ушах, заглушая шум, стучал один и тот же вопрос: «А что, если согласиться?» Этот вопрос пугал и манил одновременно. Как танец с самим дьяволом — опасный, запретный, но сулящий такие ощущения, которых в её упорядоченной жизни не было никогда. Сакура дочитывает книгу у себя в каюте, когда за окном уже давно стемнело, и тишину нарушал лишь ровный гул двигателей. Она щёлкнула языком, закрывая последнюю страницу, и её взгляд упал на часы. 00:17. Танцы давно закончились. Оркестр, наверное, уже упаковал инструменты, а он... он, скорее всего, прошёл мимо её каюты, не постучав. Мысль об этом уколола острее, чем она ожидала. Она вертелась на кровати, не в силах найти удобное положение. Теперь книга была прочитана. Предлог, этот твёрдый корешок, который легитимизировал их следующую встречу, был исчерпан. Теперь ей придётся самой искать его, чтобы вернуть. Или ждать, пока он снова «случайно» не появится. С щемящим, тоскливым чувством она прижала томик к груди, как будто в нём осталась частица того утра, того разговора, того взгляда. Бумага и клей пахли типографской краской и едва уловимо — его сигаретным табаком с нотками вишни. Или это ей показалось? «Завтра, — прошептала она в подушку, засыпая. — Завтра как-нибудь верну». И томик Чака Паланника остался лежать на одеяле, как обвинение и как единственное утешение.