Часть 3. Монополия

На следующее утро она пошла не в главный ресторан, а в тот самый, что был первым на её пути. Тот самый столик у окна. Тот же заказ. Глупая, суеверная часть её надеялась, что магия сработает на повторении ритуала. Но вот уже кофе был выпит, тарелка пуста, счёт оплачен, а заклятие не сработало. Никаких серебристых волос, никакого ленивого взгляда поверх книги. Только она и безмятежный, равнодушный океан за стеклом. С тяжестью на душе она вышла на палубу. Книга в её сумочке внезапно стала весить сто килограммов, неумолимо тяня к полу. Она прошла мимо той самой ниши, где эта проклятая «Приманка» была забыта, и почувствовала новый приступ досады. «Решено, — мысленно выдохнула она, останавливаясь. — Хватит». Она развернулась и твёрдым шагом направилась в корабельную библиотеку. Прохлада и запах старой бумаги встретили её как старые друзья. Её взгляд сразу же нашёл нужную фамилию на корешке. Она взяла роман — на этот раз его авторства. Не «Приманку», а нечто, вышедшее из-под его пера. Устроившись в одной из глубоких, уединённых ниш, она открыла книгу. И провела чудесное, насыщенное утро. Слова текли легко, стиль был острым и циничным, но где-то в глубине проскальзывала та самая боль, что она угадала в нём самом. Это было странно — читать его мысли, зная его улыбку. Мир за пределами страниц перестал существовать. Она нашла свой способ быть с ним, и в этом было горькое, но совершенное удовлетворение. Она даже не услышала приближающихся шагов, пока тень не упала на страницу. Голос прозвучал прямо над ней, спокойный и без единой нотки упрёка, лишь с лёгкой, почти неуловимой примесью любопытства. — Вас вчера не было на танцах. Сакура вздрогнула так, что чуть не выронила книгу, и резко подняла глаза. Какаши стоял перед ней, заслонив собой весь вид на океан. На нём была простая тёмная футболка, оттенявшая серебро волос, и он смотрел на неё своим обычным, чуть томным взглядом. Но в глубине обоих его серых глаз, теперь полностью открытых, таилась не улыбка, а тень — тихое, неозвученное вопрошание о вчерашнем вечере. — Вас вчера не было на танцах, — повторил он, не задавая вопроса, а просто констатируя факт, который, судя по всему, не давал ему покоя. — Я дочитывала книгу, — робко оправдалась она, чувствуя, как жар разливается по щекам. Звучало это невероятно глупо, и она сама это понимала. Его бровь едва заметно поползла вверх. Взгляд скользнул с её лица на корешок книги в её руках, а затем медленно вернулся обратно. — И сразу взялись за новую? — его голос, обычно обволакивающий, как дым, впервые прозвучал тонкой, почти ленивой ноткой сарказма. — Надо же, какая преданность фанатки. Я польщён. Или… — он сделал маленькую паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — …вы просто надеялись найти здесь инструкцию, как меня избегать? — Я... я... — она судорожно вздохнула, откладывая книгу на колени, будто та внезапно стала раскалённой. Её пальцы беспомощно сжали край сиденья. Он наблюдал за её паникой с тем же аналитическим спокойствием, но теперь в его глазах, помимо сарказма, заплясали знакомые искорки — смесь любопытства и торжества. Он видел, что попал в цель. — Вы знаете, — Какаши мягко опустился в кресло напротив, нарушая её личное пространство, — обычно люди, которым кто-то неприятен, не проводят утро за изучением его творчества. Они предпочитают... ну, не знаю. Смотреть в окно. Или читать что-то другое. — Вы мне не неприятны! Слова сорвались быстро и резко, выдавая её с потрохами. Она смотрела на него как загнанный в угол зверёк, чувствуя, что любая попытка к бегству приведёт лишь к контрольному выстрелу в спину. Какаши замер. Сарказм испарился с его лица, уступив место тихому, бездонному вниманию. Он медленно наклонился вперёд, сокращая дистанцию между ними до интимной. — Тогда что же это, Сакура? — его голос прозвучал как шёпот, полный неразрешённых вопросов. — Что заставляет вас прятаться здесь, в библиотеке, с моей книгой в руках вместо того, чтобы просто вернуть ту что взяли и быть свободной? — Может... может, я просто хотела привлечь ваше внимание? Она произнесла это почти шёпотом, опустив глаза и сжимая пальцы на коленях. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Воздух застыл. Казалось, даже океан за стеклом затаил дыхание. Какаши не ответил сразу. Он медленно вытянул руку через стол, и его пальцы мягко коснулись её подбородка, заставляя её поднять взгляд. Его глаза, серые и бездонные, держали её в плену. — Поздравляю, — наконец произнёс он, и его губ тронула та самая улыбка, которая была опаснее любого упрёка. — Миссия выполнена блестяще. Вы не просто привлекли моё внимание, Сакура. Вы его монополизировали. Мир на мгновение опрокинулся, потеряв ось и опору, и так же внезапно вернулся на место, но уже другим — слишком тесным, слишком насыщенным его присутствием. Он был слишком близко. Его горячее, ровное дыхание касалось её губ, и она поспешно закусила свою, чтобы скрыть их предательскую дрожь. В висках стучало: «Отодвинься. Сделай шаг. Скажи что-нибудь». Но её тело отказалось повиноваться. Оно замерло в плену этого расстояния — расстояния одного вздоха, одного неверного движения. Он замер, его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по её закушенной губе, по расширенным зрачкам, вбирая в себя каждый штрих её паники и желания. И затем... он так же медленно отодвинулся. Дистанция между ними снова стала безопасной, физической, но эмоциональная петля лишь затянулась туже. — Не стоит кусать губы, — тихо произнёс он, и в его голосе снова появились знакомые нотки ленивой насмешки, будто ничего и не было. — Они для лучшего. Например, для улыбки. Он откинулся на спинку кресла, разрывая заклинание. — Вы привлекли моё внимание, мисс Сакура. Что вы планируете с ним делать? Она судорожно запускает руку в сумочку и вытаскивает «Приманку». Книга будто обжигает пальцы. Она протягивает её ему, не поднимая взгляда, глядя куда-то в район его колен. Кажется, если она посмотрит ему в лицо сейчас, то сгорит заживо от стыда, замешательства и обжигающего осознания собственной уязвимости. Какаши не спеша принимает книгу. Его пальцы на мгновение касаются её кончиков, намеренно или случайно — она не может понять. Этого лёгкого прикосновения достаточно, чтобы по её руке пробежала дрожь. Он молча рассматривает потрёпанную обложку, будто видя в ней не просто книгу, а свидетельство их последних дней. — Спасибо, — говорит он на удивление мягко. — Надеюсь, она того стоила. Затем он встаёт, и его тень снова накрывает её. — Что касается вашего вопроса… о привлечении внимания, — его голос звучит сверху, и она чувствует, как сжимается всё внутри. — Вы его привлекли. Полностью. А теперь извольте им распорядиться. Вечером. На танцах. На этот раз я буду ждать. И он уходит, оставляя её сидеть с горящими щеками, с пустой сумочкой и с новой, ещё более могущественной «Приманкой» — навязчивой мыслью о нём и ультиматумом, от которого теперь зависит всё. Весь остаток дня она проводит в каюте. Мечется, рассекая узкое пространство в три шага туда и обратно, то и дело бросая взгляд на книгу, взятую из библиотеки. В один момент ей кажется, что её даже сейчас стошнит. Это не бабочки в животе. Это что-то тяжёлое и колючее, что подкатывает к горлу каждый раз, когда в памяти всплывает его лицо — не насмешливое, а то самое, сосредоточенное и бездонное, каким оно было в библиотеке. Она пытается заставить себя читать, но буквы пляшут перед глазами, складываясь не в слова, а в одну и ту же фразу: «Что вы планируете с ним делать?» Она загнана в угол. Собственными чувствами. Его настойчивостью. Этим проклятым кораблём, с которого не сбежать. И когда в шестом часу она наконец падает на кровать, обессиленная, её охватывает странная, почти злая решимость. Хорошо. Хорошо! Если он так этого хочет... если ей так этого хочется... Она встаёт и идёт в душ, уже не пытаясь смыть это чувство, а просто готовясь к нему. К вечеру. К танцам. К тому, чтобы наконец посмотреть в те серые глаза и дать ответ. В ресторане гремит музыка. Живой оркестр зажигательно отбивает ритм самбы, наполняя пространство энергией и смехом танцующих пар. Яркие платья и белые рубашки мелькают в вихре движения, создавая ослепительный калейдоскоп. Сакура робко пристроилась на высоком барном стуле, словно пытаясь найти якорь в этом море веселья. На ней было тёмно-серое платье цвета стали с длинными рукавами и дерзко открытой спиной — компромисс между желанием спрятаться и необходимостью быть увиденной. Её пальцы сжали край стойки. — Мохито, пожалуйста, — попросила она бармена, и её собственный голос показался ей до смешного тихим на фоне всеобщего гула. Ей нужно было остудить это кричащее от волнения сердце, заглушить внутреннюю дрожь. Но сколько бы она ни пыталась собраться с духом, её взгляд, будто пригвождённый страхом и ожиданием, упорно избегал скользить по залу в поисках одной-единственной фигуры. Какаши. Его имя отдавалось эхом в такт барабанам, и каждый удар казался прямым вопросом: «Где он?» «Что я ему скажу?» — эта мысль билась в такт самбе, превращаясь в нелепую паническую мантру. Всё это казалось ей глупостью высшей пробы — она же всё уже решила! Хотелось спрятать лицо в ладонях и закричать от бессилия. Её пальцы уже потянулись в сумочку, нащупывая купюры, чтобы рассчитаться и бежать, бежать, бежать… Но справа от неё, будто отрезая путь к единственному спасительному выходу, появилась причина её паники. Тот, из-за кого она места себе не находила. Он так плавно втиснулся между ней и другой парочкой, опершись локтем о барную стойку, что она, даже не поднимая взгляда, знала, какое сейчас у него выражение лица. Эта расслабленная поза, этот невесомый груз его внимания, устремлённого на неё. — Сбегаете? — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, заглушая музыку. В нём не было упрёка. Была лишь лёгкая укоризна и… развлечение. Будто он наблюдал за попыткой побега лабораторной мыши из лабиринта, который сам же и спроектировал. — Тут слишком шумно, — она, не поднимая взгляда, лихорадочно роется в сумочке. Черт побери, где же кошелёк?! Пальцы натыкаются на таблетки от аллергии, телефон, зарядку, бальзам для губ, флешку с проектом... Его рука накрывает её запястье, останавливая хаотичные движения. Прикосновение обжигающе тёплое и неоспоримое. — Один танец? Его голос звучит тихо, но пробивается сквозь шум, как лезвие. В нём нет просьбы. Это вызов. Или спасение. Она замирает, чувствуя, как под его пальцами бешено стучит пульс. Весь её план побега рассыпается в прах. Она медленно поднимает на него взгляд и кивает, не в силах вымолвить ни слова. Он всё ещё держит её за руку, большим пальцем проводя по её ледяной коже. Ей кажется, что из-за дурацкого мохито вся её оболочка покрылась ледяной коркой, но внутри бушует огненный смерч, готовый вот-вот вырваться наружу. Она снова отводит взгляд, не в силах выдержать интенсивность его молчаливого изучения. Но он не ведёт её на танцпол. Вместо этого он медлит, поворачивается к бармену и спокойным тоном заказывает себе порцию виски. — Не торопитесь, — произносит он, и это звучит как приговор, обращённый к её и без того взвинченным нервам. Его палец продолжает рисовать невидимые узоры на её запястье, будто стирая ту самую ледяную корку и обнажая кожу для ещё большего жара. Он заставляет её ждать. Заставляет осознать каждый мучительный момент этого «да», которое она ему только что подарила. И она понимает, что танец начался уже сейчас — это медленное, методичное кружение, в котором он ведёт, а она может лишь следовать, пытаясь угадать его следующий шаг. Когда репертуар оркестра сменяется с заводной самбы на нежную, лирическую песню, а на сцене появляется солист, он наконец помогает ей спуститься с барного стула. Его рука с лёгким давлением на её обнажённую спину мягко, но неумолимо уводит её на танцпол. Голос певца — низкий, с бархатной хрипотцой — поёт о мимолётной, но обжигающей любви, о встрече, что навсегда меняет жизнь. И Сакуре уже мерещится заговор вселенной: этот голос, эта песня, этот мужчина, ведущий её в такт словам о роковой страсти. Он притягивает её к себе, оставляя между их телами ровно столько пространства, сколько диктует приличие, но его рука на её спине кажется раскалённым железом. Второй рукой он держит её ладонь. Он ведёт уверенно, его движения сдержанны и точны. — Ну что, — его голос звучит прямо у уха, тише музыки, но разборчивее любого крика. — Вы решили, что со мной делать? Он не смотрит на неё. Он смотрит в неё, и каждый его шаг, каждый поворот — это часть допроса, замаскированного под танец. — Ваше внимание... — её голос звучит хрипло, не то от ледяного коктейля, не то от жара его ладони на спине, — можете подарить мне его до конца моего путешествия? Она произносит это, глядя куда-то в область его ключицы, чувствуя, как бешено стучит её собственное сердце. Это капитуляция. Полная и безоговорочная. Какаши не отвечает сразу. Он проводит её через медленный, плавный поворот, его рука на её спине на мгновение прижимает её чуть ближе. Его губы оказываются у самого её виска. — Ошибаетесь, — его шёпот обжигает кожу. — Вниманием не дарят. Его… завоёвывают. И, кажется, вы только что выиграли войну, в которой даже не знали, что сражаетесь. Он отдаляет её на положенное расстояние, и в его глазах, наконец встретивших её взгляд, пляшут не искорки, а целые языки пламени. — До конца путешествия? — переспрашивает он, и в его голосе звучит обречённость, которую она принимает за страсть. — Хорошо. Но будьте осторожны в своих желаниях, Сакура. Подарок может оказаться с сюрпризом. Она не отвечает. Боится вспугнуть этот момент, себя. Боится, что любые её слова заставят его пожалеть о согласии, и он растворится, как мираж. Когда мелодия заканчивается, она поднимает на него взгляд, сглатывая ком в горле. Всё происходит именно так: они берут по бокалу, он ведёт её к креслам, долго и внимательно смотрит на часы. Она уже готова к разочарованию, но он, напротив, говорит: — Пройдёмте. Он отводит её в самый угол кормы, оставив бокалы и её сумочку на столике. Ночной воздух прохладен, и он, приобнимая её, указывает в сторону горизонта. Там, в чёрной дали, разрывают небо немые всполохи молний. Целая череда ослепительных, яростных вспышек. — Такое можно увидеть только в океане, — его голос звучит приглушённо, почти благоговейно. — Завораживающее зрелище, правда? Сакура поражается. Кажется, будто он всё это подстроил. — Как и то, что прямо передо мной, — добавляет он, и его взгляд, тяжёлый и неподдельный, наконец отрывается от грозы и приковывается к ней. Она поднимает на него глаза, чтобы выразить восхищение, но слова застревают в горле. В этот миг, когда свет далёкой молнии озаряет его лицо, он целует её. И ей кажется, что одна из тех молний пронзает её насквозь, выжигая всё, кроме ощущения его губ на своих, его рук на её спине и оглушительного грома, что обрушивается не с небес, а изнутри. Ещё секунда — и ей кажется, что она упадёт. От головокружения, от потери почвы, от этого поцелуя, который выжег всё внутри. Так и происходит. Она падает. Но не в его объятия. Её тело, потерявшее опору, срывается с края палубы. Инстинкт самосохранения срабатывает слишком поздно — её руки вцепляются в него с силой отчаяния, хватаясь за его пиджак, втягивая в бездну вместе с собой. Он не сопротивляется. Лишь его глаза, серые и бездонные, на миг расширяются — не от ужаса, а от леденящего осознания: идеальный план дал сбой. Вместе они пронзают поверхность воды. Лёд и пламень. Соль и обман. Последнее, что она видит перед тем, как тьма сомкнётся над её головой, — это его силуэт, уже борющийся не с ней, а со стихией. И в её ушах, заполняемых рёвом воды, эхом отзывается его фраза: «Подарок может оказаться с сюрпризом».