Часть 4. План Б

Её губы были мягкими и податливыми — именно такими, какими он их и представлял за эти три месяца изучения. Вкус дорогого вина, слабый аромат её помады. Глаза закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Тело полностью расслабилось в его объятиях, доверчиво прижавшись к нему. Идеально. Момент пойман. Предел доверия достигнут. Сейчас. Холодный, отточенный ум Какаши уже просканировал ситуацию с бесстрастной скоростью процессора. Он заметил её сумочку на столике в которой точно была та самая флешка и ключ-карта от её каюты. Всё на месте. Всё кончено. Тянуть эту сладкую, изматывающую комедию дальше не имело ни малейшего смысла. Пора закругляться. Роман окончен. Начинается чистовая работа. Одно расчётливое движение. Точный толчок в диафрагму, чтобы вышибить воздух и лишить возможности кричать. Смещение центра тяжести. И вес её тела, лёгкий и безвольный, сам понесётся за низкие перила. Идеальное самоубийство на почве нервного срыва одинокой, перегруженной работой учёной. Развязка виделась ему ясной, чистой, как стерильный скальпель. Он уже мысленно ставил галочку. Но в тот самый миг, когда мускулы напряглись для безупречного, отрепетированного в голове сотни раз рывка, её тело не обмякло, как должно было. Оно превратилось в сжатую, дикую пружину. Пальцы — чёрт возьми, откуда в них такая сила? — быстрые и цепкие, как щупальца, впились не в его руки, а прямо в лацканы дорогого шерстяного пиджака. Вцепились мёртвой хваткой. С силой, которой у хирурга, у учёного, у неё просто не должно было быть. «Цепляется». Мысль пронеслась, слишком быстрая, почти оскорбительная. Профессионал мог предвидеть панику. Предвидеть отчаянный крик, истерику, даже попытку ударить. Но не это слепое, животное, абсолютно иррациональное цепляние утопающего, которое не хочет отпускать, а тащит за собой в бездну. Это было вопиюще нелогично. Противно. Казалось, он предусмотрел всё. Камеры, свидетелей, течение, температуру воды. Он был богом в этом маленьком мирке из стали и света. Но… Да какие тут, к чёрту, могут быть «но», если ты уже летишь вниз головой в чёрную, солёную хренотень, а план, стоивший трёх месяцев жизни, рассыпается в прах за полсекунды? Тёплые, как парное молоко, воды Тихого океана обрушились на него не как объятие, а как плевок в лицо. Удар вышиб воздух из лёгких. В кровь с горьким, знакомым привкусом ударил адреналин — старый, верный друг, которого он так не хотел видеть здесь и сейчас. Чёрная вода, белая пена, оглушительный рёв набирающего силу шторма и пропеллеров гигантской машины, уже уходящей в ночь. Его безупречный план, выстроенный по секундам, превратился в хаос, в цирк, в позор. Сакура боролась рядом не как испуганная женщина, а как загнанный в угол раненый зверь. Её руки, эти самые пальцы, что только что держали бокал, с неожиданной, грубой мощью давили на его плечи, на голову, используя тело Какаши как трамплин, как точку опоры, чтобы вытолкнуть себя к поверхности. В мелькающих в пенном вихре глазах, которые он видел совсем близко, читалась не паника, а яростная, слепая, первобытная воля к жизни. Та самая, что заставляет ломать кости в капкане. Идиотизм. Чистейшей воды идиотизм. Острая, как обломок раковины, мысль. Он предпринял отчаянную, единственно верную с тактической точки зрения попытку: резко оттолкнулся от неё, чтобы уйти под воду, разорвать этот унизительный контакт и отплыть. Пусть тонет. Задание провалено — это да. Но выжить — первостепенно. Провал, но не смерть. Однако стихия оказалась коварнее. Невидимое и безжалостное подводное течение, о котором не сказал ни один прогноз, схватило их обоих, как щепки, и понесло прочь от света лайнера. Оно не разбрасывало, а, наоборот, сближало, спутывая в один комок из тел, одежды и ярости. Спустя вечность, вынырнув и с трудом откашлявшись лёгкими, полными огня, Какаши почувствовал её локоть у своего виска. Они снова оказались рядом в этом водном аду. — Ты!.. Ты ублюдок! — её крик прорвался сквозь шум волн и ветра, хриплый от солёной воды, рваный. Девушка отплёвывалась, и в её глазах, мелькнувших в отсвете далёкой, насмешливой молнии, плескалась уже не паника. Там бушевала чистая, беспощадная ненависть. Она знает. Новая волна, огромная и тёмная, накрыла их с головой, разрывая этот взгляд, который был для него страшнее любого океана. Задание провалено. Цель жива. И теперь она — главная угроза. Эта мысль была последней перед тем, как тьма поглотила сознание. Сознание вернулось к Какаши не плавно, а резким, грубым толчком. Открыть глаза он не успел — сначала пришло ощущение. Острая, жгучая боль в виске, за которой последовал глухой, мокрый звук удара. Пощёчина. Неумелая, но яростная. Не атака профессионала — это был жест абсолютного, животного презрения. Его рефлексы сработали на опережение. Пальцы, прежде чем он успел подумать, впились во что-то твёрдое, сыпучее и бесконечное. Песок. Мелкий, тёплый, неприятно липкий к мокрой коже. Берег. Мозг, отравленный солью и адреналином, начал работу с холодного, безэмоционального старта: Угроза: цель в радиусе поражения, агрессивна. Локация: неизвестна. Береговая линия. Океанский прибой. Состояние: функциональность тела снижена на 60-70%. Тошнота, дезориентация, возможно сотрясение. Актив: цель демонстрирует высокую волю к сопротивлению. Эмоциональный фон — враждебный, нестабильный. Медленно, преодолевая протест каждой мышцы, он открыл глаза. Мир плыл, цвета были размытыми, но стабилизировались за пару секунд. Предрассветные сумерки. Серое небо, сливающееся с серой водой. И она. Сакура стояла над ним, тяжело дыша, её силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба. Он видел не лицо, а контуры: сведённые плечи, сжатые кулаки, повисшую мокрыми прядями розовую массу волос. И детали, которые его мозг зафиксировал как данные: оцарапанные, в кровавых ссадинах щиколотки. Разорванный подол платья. Дикий, неконтролируемый трепет в руках, сжатых в кулаки. Шок. Испуг. Ярость. Какаши лежал и ждал следующего удара. Расчёт был прост: оценить силу, траекторию, степень её неконтролируемости. Он был готов перехватить запястье, обездвижить. Стандартный протокол. Но удара не последовало. Вместо этого её силуэт вдруг дрогнул, согнулся пополам, и она неуклюже, почти комично, завалилась на песок в двух шагах от него. И началось нечто непонятное. Её плечи затряслись, но это не была дрожь от холода. Из груди вырывались резкие, надрывные звуки — нечто среднее между икотой, кашлем и стоном. Сначала он подумал, что её рвёт. Потом осознал — она смеётся. Или рыдает. Или делала и то, и другое одновременно. Звук был отвратительным, диким, совершенно человеческим. Он резал слух хуже воя сирены. В этот момент внутри Какаши Хатаке, мастера иллюзий и безупречных операций, что-то окончательно перемкнуло. Весь его гнев, всё унижение, вся ярость от провала нашли свою кристаллизованную, алмазно-чёткую форму. «Что. За. Гадство». Мысль была не эмоцией, а констатацией. Фактом более неопровержимым, чем песок под ногтями. Его великолепный, точечный, чистый план не просто провалился. Он извернулся, плюнул ему в лицо и выродился в этот сюрреалистичный кошмар: он, лучший в своём деле, лежит мокрый и беспомощный на каком-то богом забытом пляже, а его неудавшаяся цель, истекая соплями и смехом, роет песок пальцами рядом с ним. Они оба выжили. Это был не второй шанс. Это была насмешка. Собрав волю в кулак — ту самую, что всегда вытаскивала его из переделок куда хуже этой, — Какаши сел. Песок неприятно забивался под мокрую ткань брюк. Каждый мускул кричал, голова гудела, как улей, но он заставил тело подчиниться. Он вглядывался в её фигуру, свёрнутую калачиком на песке и всё ещё издающую те надрывные звуки. Истерика. Истощение. Период уязвимости. Внезапно звуки прекратились. Рывком, с грацией раненого зверя, она поднялась на четвереньки и снова рванулась к нему. Её тень упала на него. Рука замахнулась для нового удара — на этот раз кулак был сжат, траектория свинцовая, негодующая. Не для устрашения, а чтобы проломить кость. Он не стал ждать контакта. Его рука — всё ещё точный инструмент, несмотря на всё, — метнулась вперёд и перехватила её запястье за сантиметр до своего лица. Хватка была железной, безжалостной. Он услышал, как она ахнула от боли и неожиданности. — Ты!.. Ты пытался меня убить! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный такой немыслимой, детской обиды, что его на мгновение передёрнуло. Она не слышала, не понимала, она была чистым, бушующим инстинктом. Вторая рука уже заносилась. Он поймал и её. Теперь он держал оба её тонких, но сильных запястья, полностью обездвижив её перед собой. Она билась в его хватке, пыталась выкрутиться, пнула его по голени. Это было жалко, неэффективно и невероятно раздражающе. — Хватит, — его собственный голос прозвучал негромко, но с той самой стальной, плоской интонацией, которая замораживала на месте. В нём не было угрозы. Была констатация. — Это бессмысленно. — О, я уже осмотрелась! — выплюнула она, и в голосе сквозь хрипоту звенела ядовитая, истеричная желчь. Её глаза, широко раскрытые, бегали по его лицу, не находя фокуса. — Мы на сраном райском острове! — Она дёрнулась в его руках с новой силой, пытаясь высвободить хоть одну руку, чтобы ткнуть пальцем в сторону джунглей, в черноту, что таилась за пляжем. — Тут никого нет! Ты понимаешь?! Ни-ко-го! Он понимал. Он понял это раньше неё, в первую секунду, как ощутил под пальцами песок, а не металл палубы. Но её крик был не констатацией, а обвинением, выброшенным в пустоту мирозданию. И в этом был её главный просчёт. — Понимаю, — ответил Какаши, и его голос прозвучал обманчиво спокойно, почти устало. Он намеренно ослабил хватку на долю, дав ей почувствовать, что мог бы сжать сильнее, но не стал. Контраст. Контроль. — И сейчас я — единственное, что у тебя есть. Как и ты — у меня. Она замерла, переводя дух, её грудь вздымалась. В её глазах мелькнуло недоумение, будто он заговорил на древнем языке. — Можешь ненавидеть, если хочешь, — продолжил он, глядя прямо на неё, не моргая. Его взгляд был пустым зеркалом, в котором отражалось только её искажённое яростью лицо. — Бейся в истерике. Рви на себе волосы. Но перестань тратить силы. Они, — он сделал микропаузу, чтобы слово повисло в воздухе тяжелее камня, — нам понадобятся, чтобы не умереть здесь по-настоящему. Голодной смертью. Или от обезвоживания. Или от чего-нибудь, что ползает в тех джунглях. Он увидел, как по её лицу проходит волна понимания — не его слов, а той пустоты, что ждёт за пределами её гнева. Страх, настоящий, глубокий, на миг затмил ненависть. — Тебе это только на руку! — выкрикнула она, но уже без прежней силы. Это был последний выстрел из опустевшей обоймы. И, словно подтверждая его слова об истощении сил, она вдруг дико дёрнулась, вырвалась из его ослабленной хватки (он позволил) и, спотыкаясь, побежала. Не в океан. Не в джунгли. Просто от него, вверх по пляжу, в скупой предрассветный свет. Какаши не двинулся с места сразу. Он наблюдал, как её силуэт, шатающийся и беспомощный, удаляется. Его мозг, уже переключившийся в режим полевого анализа, холодно оценивал: «Скорость низкая. Координация нарушена. Эмоциональный фон нестабилен, но пик истерики пройден. Прямой физической угрозы в ближайшие минуты не представляет. Дистанция наблюдения — безопасна». Он поднялся, отряхнул песок с ладоней. Всё его существо кричало о необходимости найти укрытие, воду, оценить ресурсы. Но сначала нужно было обезвредить бомбу. Ту, что только что убежала в темноту с мыслью, что он — её убийца. С тихим стоном, который он не позволил себе издать вслух, Какаши побрёл за ней по влажному песку. Его мысли были циничны и практичны: если она сорвётся со скалы или умрёт от шока, у него, конечно, появится источник белка на несколько дней. Но каннибализм — это отчаянная, грязная, беспорядочная мера. Она привлекала падальщиков, грозила инфекцией, ломала психику. Её хотелось бы отложить. На самый-самый крайний случай. Пока что у него была более ценная, хоть и крайне неудобная ресурсная единица — живая, говорящая, способная, возможно, на какую-то полезную деятельность. Надо было попробовать её сохранить. Пока это не стало слишком хлопотно. Следы, отпечатанные на влажном песке, были нелепыми: глубокие, рваные ямки от каблуков, которые она давно потеряла, и шаркающие борозды от босых пяток. Они вели к двум кокосовым пальмам, стоявшим чуть поодаль от линии прибоя, как одинокие стражи этого бесполезного рая. Какаши шёл медленно, анализируя каждый шаг не только её, но и свой. «Головокружение. Тошнота. Вероятность скрытой травмы черепа — 30%. Приоритет: найти пресную воду в течение 6-8 часов». Он нашёл её там, где и ожидал: сидящей на песке, прислонившейся спиной к шершавому стволу. Она даже не плакала. Просто сидела, поджав колени, и смотрела на розовеющую полосу на горизонте, где ночь медленно сгорала. Её профиль в этом призрачном свете казался высеченным из мрамора — резкие, чистые линии щеки, подбородка, шеи. Но не от силы, а от опустошения. Вся ярость, весь страх выгорели, оставив после себя холодный, безжизненный пепел. Она выглядела не человеком, а красивой, разбитой вазой. Какаши остановился в трёх шагах — дистанция вне мгновенной досягаемости, но в пределах слышимости. Он медленно, с преувеличенной осторожностью, чтобы не спровоцировать её, опустился на песок. Каждый сустав отозвался тупой болью. Он позволил себе тихий выдох — не стон, а констатацию. Пусть слышит, насколько он тоже не в форме. Она не шелохнулась. Казалось, она его не заметила. — Самолёт, — прошептала она в пустоту, не поворачивая головы. Голос был хриплым, лишённым всякой интонации, словно читала диагноз. — Надо было выбрать самолёт. В его голове мгновенно, с циничной чёткостью, развернулся альтернативный сценарий. «Я бы и там тебя достал. Билеты на тот же рейс. Место рядом. Турбулентность — отличная возможность. Или просто воздух в вену в полусне. Ты бы даже не проснулась». Это был бы более элегантный финал. Чище. Но вслух он сказал иное. Слово за словом, выстраивая новую реальность — ту, в которой им предстояло существовать ближайшие часы, а может, и дни. — Тогда мы бы не познакомились, — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, с лёгкой, искусно встроенной ноткой чего-то, что можно было принять за горькую иронию судьбы. Пауза. Он дал словам осесть. — Я не пытался тебя убить, Сакура. Она не дёрнулась. Не закричала. Просто её плечи чуть сжались, будто от холода, которого не было. — Ты поскользнулась, — продолжил он, и в его голосе появилась плоская, убедительная усталость человека, который констатирует досадную, но банальную истину. — На палубе. Я… пытался тебя удержать. Ложь была идеальной. Простой. Неопровержимой в данных обстоятельствах. Она содержала крупицу правды (палуба действительно была мокрой) и снимала с него очевидную вину, переводя всё в разряд трагической случайности. «Сопротивляйся, — почти вызвал он её мысленно. — Найди дыру в этой истории». Но для этого нужны были силы, а их у неё не осталось. Девушка медленно, будто против воли, повернула к нему голову. В её глазах, подёрнутых влажной пеленой усталости, читалась не вера. Не доверие. Там была глубокая, всепоглощающая измождённость, сильнее любой ненависти или сомнения. Она выглядела настолько сломленной, что мысль о том, что она может что-то анализировать, казалась абсурдной. Она вымученно, беззвучно вздохнула, и её взгляд снова уплыл к океану. Она не проронила ни слова. Просто отвернулась. Это была не капитуляция. Это был временный отказ от войны. Какаши почувствовал не облегчение, а холодное удовлетворение тактика. Первый рубеж взят. Он подавил открытую агрессию и посеял зёрна альтернативной версии. Теперь нужно было закрепить результат. — Если бы я хотел тебя убить, — его голос снова приобрёл ровную, логическую окраску, звучал как голос разума в этом беспомощном хаосе, — то зачем мне сейчас оставлять тебя в живых? Бегать по этому острову, тратя силы, которых и так нет? — Он сделал небольшую паузу, давая ей мысленно дорисовать картину: его, волочащего её бездыханное тело по песку. — Ты — единственный человек в радиусе, вероятно, сотен километров. Мёртвая ты мне бесполезна. Более чем. Он не ждал ответа. Ответа и не было. Они так и сидели в густеющей тишине, которую теперь нарушал только размеренный рокот прибоя. Разделённые тремя метрами песка и пропастью взаимного недоверия. Вскоре он уловил изменение в её дыхании. Оно выровнялось, стало глубже, чуть хрипловатым. Он осторожно обернулся. Сакура уснула. Сидя, склонив голову на грудь, её мокрые волосы спадали на лицо. Полное физическое и эмоциональное истощение сделало своё дело. Тело отключилось, чтобы не сойти с ума. Он наблюдал за ней несколько минут. Уязвимость — 95%. Прямая угроза — низкая. Период для действий. Ему тоже нужно было поспать. Хотя бы час. Но сон был роскошью, которую нельзя было позволить себе без страховки. Его взгляд упал на землю рядом. Песок, галька, обломки ракушек. Он протянул руку и нащупал камень. Небольшой, но с удобным, острым краем. Идеально ложился в ладонь. Он сжал его, ощутив холодную, шершавую поверхность. Это не было оружием в привычном смысле. Это был якорь реальности. Пока она не решила, что ей будет безопаснее без него, и не попыталась прикончить его, пока он спит. Доверие было сказкой для тех, кто не видел, на что способны загнанные в угол люди. Он видел. Часто. С камнем в кулаке, прислонившись спиной к другой пальме, он позволил векам сомкнуться. Его сознание не отключилось полностью, а перешло в режим поверхностной боевой дремоты, где каждый шорох — щелчок предохранителя. Выживание было грязной, неприглядной работой. И он только что приступил к её самому отвратительному этапу — ожиданию и вынужденному союзу с тем, кого должен был уничтожить.