Кодекс ярости

Абхазское царство. Кодекс ярости. (Монолог Бориса) Это не укус. Это — разрядка. Всё во мне копилось неделями. С тех пор, как они уехали и оставили нас с ним на этого чужого, который совал гранулы, но не совал руку. Который пах страхом и равнодушием. В его присутствии стены клетки сжимались. Воздух становился густым, как кисель. Им дышать было нельзя. Им можно было только давиться. А рядом — он. Кеша. Он — моя противоположность не по цвету шерсти. По закону бытия. Где я чувствую стену — он видит дверь. Где я слышу угрозу — он слышит приглашение. Его глупость — не отсутствие ума. Это какое-то иное вещество, из которого он состоит. Мягкое, тёплое, вязкое. Он липнет. Ко мне, к прутьям, к миске. Он пытается липнуть даже к тому чужому, который нас кормит. Его любовь — всеобщая, дешёвая, как подстилка, которую не поменяли. Она повсюду. Ею нельзя дышать. Он спит, прижавшись к моему боку. Его дыхание ровное. Он храпит. Во сне он тянется ко мне, чтобы обнять. Каждый раз, когда его лапа касается моей шерсти, под кожей взрывается мелкая сухая молния. Отвращение. К его доверию. К его беззащитности. Ко мне, который эту беззащитность терпит. Я терпел. Пока они не вернулись. И вот она вошла. Хранительница. Запах — знакомый, но искажённый дорогой, другим воздухом. В нём был ветер, которого я не знал. И это было хуже, чем запах чужого. Это было предательство. Она ушла в этот ветер и вернулась пахнущей им. Она подошла к клетке. Первым делом — к нему. К Кеше. Протянула руку. Он, сонный, повизгивая от восторга, полез в ладонь, начал тыкаться мокрым носом, лизать пальцы. Этот звук — его счастливый писк — пропилил мне череп. Потом она повернулась ко мне. Её глаза. В них не было осторожности, как у того чужого. В них было что-то другое. Надежда? Глупость, такая же, как у Кеши? Она думала, что всё как прежде. Она думала, что можно уехать, принести в шерсти запах чужого мира, сунуть руку в клетку — и всё будет хорошо. Её пальцы протянулись ко мне. Они пахли им. Кешей. Его слюной. Его дешёвой радостью. И всё внутри — всё, что копилось эти недели в тисках одиночества и его липкой любви, — сжалось в одну точку. Точку ниже шеи. Горячую и острую. Мозг отключился. Остался только закон: угроза — боль — удар. Я двинулся не для укуса. Я двинулся, чтобы разорвать эту точку. Чтобы выпустить наружу кипящую смолу, которая меня душила. Зубы вошли в плоть. Не в руку. В предательство. В надежду. В её глупую веру в то, что всё можно вернуть. Вкус был тёплым, солёным, живым. Горячее, чем я ожидал. Она вскрикнула. Не от боли — от непонимания. Именно этот звук, этот щелчок осознания, и был целью. Я хотел не крови. Я хотел стереть с её лица эту уверенность. И стёр. Она дёрнула руку. Я отпустил. Отпрыгнул. И тут это случилось. Вместо облегчения — пустота. А в пустоте — холод. Резкий, пронзительный. Я увидел её глаза. В них не было ненависти. В них был… испуг? Нет. Потеря. Как будто я выгрыз кусок из её картины мира. И эта картина теперь текла, как её кровь из ранки. И тут пришёл Он. Верховный Тискатель. Его запах — ярость, чистая, без примесей. Та самая, на которую я молился все эти дни. Но теперь она была направлена на меня. Он вынес клетку на балкон. Холодный воздух августа ударил в шерсть. Дверь захлопнулась. Я остался один. Совсем. Без даже его, Кешиного, противного тепла. И тогда я понял. Я перечеркнул всё. Я был прав. Мир — это угроза. Но я совершил ошибку. Не в том, что укусил. А в том, кого укусил. Она была не стеной. Она была… потолком. Небом. Чем-то, что просто есть. И я прокусил это небо. И теперь с него польётся не свет, а ледяная пустота. Навсегда. Я сидел и дрожал. Не от холода. От ужаса перед этой пустотой, которую сам создал. А потом дверь открылась. Она вышла на балкон. У неё на руке был белый след. Моя метка. Она открыла клетку. Я не двинулся. Я ждал, что она швырнёт меня в эту пустоту. Она взяла меня. Её пальцы, те самые, обняли меня. Они дрожали. Но они не сжимали. Они — держали. Прижимали к чему-то тёплому, мягкому. К себе. Её запах — теперь с примесью крови, моей и её, лекарства и страха — обволок меня. И в этом запахе не было прощения. Было что-то другое. Признание. Как будто она говорила: «Да. Ты — это ярость. Ты — это боль. И теперь ты — моя ярость. Моя боль. Моя». Я обмяк. Вся та смола, что клокотала во мне, вытекла. Оставила холодную, чистую пустоту. И в эту пустоту вошло её дыхание. Её рука. Её решение. Кешу отсадили. Он умер позже, на её руках. Он умер так, как жил — мягко, липко, всем своим существом прося любви. Он был слабостью. Но не моей. Его слабость была другой. Она была беззащитной. Моя слабость была в ярости. И она нашла свою твёрдую форму. Её руку. Её «да». Они отдали меня, когда уезжали. Я прожил ещё долго. Держался. Потому что знал: однажды я укусил небо. И небо ответило мне не громом. Оно прижало меня к груди и сказало: «Ты мой». Это и есть связь. Не как у Кеши — липкая, сладкая, всемирная. Наша связь — шрам на руке и тишина после бури. Это кодекс. Ты можешь быть яростью. Но твоя ярость принадлежит только тому, кто посмотрит ей в глаза и не отведёт взгляд. Я был Борис. Дикий. Я кусался. Но я кусался только для того, чтобы найти руку, которая не оттолкнёт, даже когда её кровь на моих зубах. Кеша любил всех. Я научился принадлежать только одной. Это и есть вся разница.