Между пустотой и бурей

Дело №Появление близнецов. Между пустотой и бурей. Категория: Память, хроника утраты и начала новой эпохи. Сода ушла восьмого сентября. Был ещё тёплый вечер, мы с мамой гуляли. Потом — остановка, ожидание автобуса, и сообщение от отца. Без подробностей. Короткое. Оно разбило меня там же, на асфальте под ногами, хотя я и ждала этого. Знание не делает боль тише. Оно только растягивает её во времени. В Крысограде осталось двое: Шушара, вечный двигатель, не понимающий тишины, и Рома. Рома, которая вдруг стала меньше. Не физически — энергетически. Она ела мало. Пила редко. Лежала на полке, смотрела в одну точку и переваривала пустоту, оставшуюся от белого солнца. Она была грустнее меня. Во мне была истерика, пустота, вина. В ней — тихая, беспросветная тоска существа, которое понимает цикличность мира лучше любого человека. Мы знали, что Сода уйдёт. Но Рома знала это на уровне закона мироздания: солнце садится, и наступает длинная, холодная тень. Её тень. Прошло достаточно времени, чтобы встать с кровати и начать искать, чем заполнить дыру. Мы искали крыску. Одну. Для равновесия. Зоомагазин «Фауна». Там, в этих же клетках, когда-то сидела маленькая пёстрая Шушара. Я подошла к клеткам. В одной — пусто. Или нет? В самом углу, в клочке бумаги, замерли две крохи. Два комочка страха. Я даже не знала, девочки ли это. Просто сердце ёкнуло и сказало: «Мои». Странная мысль мелькнула: а что, если они родственницы? Из одного помёта, от одних родителей, просто в разное время? Шушара, вот эти две серые крохи — Соя и Реми, как я назову их позже. Три характера, три судьбы, но, возможно, одна кровь. Это было бы странной иронией саги — самый хаотичный дух и два новых, тихих ужаса, связанные общим началом. — Мам, — сказала я, не отрываясь от них. — Берём обеих. Мы шли за одной. Но дыра была слишком большой. Или я уже тогда чувствовала, что одной будет мало против наступающей эпохи хаоса, где Рома — это тихий уставший монарх, а Шушара — непредсказуемый ураган. Их привезли. Соя — маленькая, серая, вся сжавшаяся в комок небытия. Реми — чуть крупнее, с тёмными, как мак, глазами, которые смотрели не с ужасом, а с вызовом. Тогда. Рома встретила их с достоинством, но что-то в ней дрогнуло. Она пасла Сою. Не принимала — пасла. Как будто видела в ней… нет, не соперницу. Призрак. Тень белой, глупой, солнечной власти, которая только что ушла. Может, ей показалось на секунду, что Сода вернулась в этом сером, испуганном тельце, и теперь ей, Роме, снова придётся уступить трон, к которому она только начала привыкать. Они дрались. Не до крови — до выяснения. Шушара, естественно, включилась на полную. Она задирала Сою. Реми трогали меньше — та была проворнее, злее, или просто Шушу интриговала неподвижная жертва. А Реми… Реми сразу начала таскать еду для сестры. Прямо с первых дней. Соя пряталась в крошечном домике, куда большие не влазили, а Реми, как верный курьер, засовывала туда гранулы, куски яблока, будто понимала: этот тупой комок без неё не выживет. Тогда клетка была другой — меньше, без трубы. И мир был тесен. А потом мир расширился. Мы купили новую, большую клетку с трубами и этажами. И всё рассыпалось. Драки стали кровавыми. Не только малыши против Шушары — Шушара против всех. Даже против Ромы. Я видела то, чего не видела никогда: испуганную Рому. Я слышала её писк — не боли, а отчаяния и полной потери контроля. Это был звук ломающейся системы. Рома, скала, вожак, уступивший место только смерти — была атакована и не знала, что делать. Шушара кусала её за холку, рвала шерсть, не слушая ни рыков, ни увесистых лап. Я отсаживала Шушу на ночь в старую маленькую клетку для беременных. Наутро, возвращённая в общую, она продолжала с того же места. Она кусала и меня. Зубы входили в палец резко, без предупреждения. Я вспомнила Бориса. Ледяной ужас прошил меня: её тоже придётся изолировать. Навсегда. Но мы были не в Абхазии. Отец, Верховный Тискатель, озлобился на Шушу так же, как когда-то на Бориса. Я видела его взгляд на клетку. Я боялась, что он вынесет её на балкон. А наш балкон — не абхазский. Там холод, мороз, верная смерть. Страх за неё пересилил страх перед ней. Решение было отчаянным и логичным. Я купила успокоительное. Не себе. К сожалению. Мы собрали старую клетку Глеба — ту самую, что два года стояла пустой, накапливая тишину. Мама, Великая Говорящая Тень, методично, с лицом хирурга, смешала капли с водой в поилке. «Волшебная водичка». Мы посадили Шушу в клетку-крепость и перенесли её ко мне в комнату. Отдельно. Навсегда. Я знала, что будут проблемы. Потому что ещё до рехаба, просто после её безумств, я чесалась и чихала. Теперь же монстр, источник хаоса и моей аллергии, жил со мной в одной комнате. Дышал тем же воздухом. Наполнял его своей перхотью, своим безумием, своим запахом. Кто же знал, что будет настолько фигово? Что каждый чих будет похож на проклятие. Что рука после её когтей будет распухать и гореть. Что я буду просыпаться от спазма в носу, даже не подойдя к клетке. Но это был выбор. Между смертью на балконе от холода и гнева отца — и жизнью в изоляции, в облаке талька и антигистаминов. Между потерей ещё одного звена — и сохранением его, даже в виде полосатого, чихающего апокалипсиса. Крысоград обрёл шаткое равновесие. На кухне — Рома, правящая двумя странными близнецами, которые вдруг поменялись характерами: Реми стала затворником-параноиком, а Соя — туповатым философом. В комнате — заключённый, уверенный, что он директор секретной лаборатории. А я — Хранительница между двух огней. С аллергией на один из них. С памятью о белом солнце. И с бурым камнем на кухне, который наконец-то начал есть, потому что теперь его тень ничто не оспаривает. Так началась новая эра. Эра рехаба, волшебной водички и тишины, в которой слишком хорошо слышен собственный чих. И эра странной мысли, которая иногда приходит ночью: Шушара, Соя, Реми. Три сестры из одного зоомагазина. Три нити, сплетённые в один узел ещё до того, как попали ко мне. И, может быть, в этом есть своя жестокая логика круговорота.