Парад упущенных возможностей

Дело № Парад упущенных возможностей, или Почему мои крысы превратились в диванных овощей. Категория: Ностальгия, самоанализ под видом ворчания. Знаете, впадаю иногда в ступор. Сижу, смотрю на них. Рома лежит пузом кверху и храпит. Соя уткнулась мордой в угол клетки и, кажется, медитирует. Реми в трубе держится за горошину, как за спасательный круг в океане паники. Шушара в рехабе методично грызёт прут, считая, что расшифровывает код да Винчи. И вспоминаю. Раньше у меня была не стая. У меня была армия. Дрессированная, дисциплинированная, доабхазская элита. Они знали дорогу. Не «от полки до миски». А от комнаты родителей до кухни. Для крысы это — экспедиция через пустыню Сахару с риском быть раздавленной гигантским тапком. Они её проходили. Четким строем. Иногда — бегом на скорость. Они с полуметровой высоты запрыгивали в клетку. С разбегу. Без страха. Как заправские паркурщики. Они спали у меня на подлокотнике кресла. Или в домике из подушек, который я им строила. Засыпали — и я находила их через час, через два. Они всё ещё спали. Они доверяли, что я не встану и не раздавлю их, не закрою в коробке навеки. Я, конечно, иногда забывала, где они. Но они-то не забывали, что можно спать. Видимо, тогда мой мозг ещё был способен внушать такое спокойствие. Сейчас он внушает в основном желание лечь лицом в стену и не шевелиться, но это уже детали. Туалет. О, это был шедевр договорённостей. Они никогда не гадили вне клетки. Либо — на специальную тряпку, которую я стелила. Либо, если тряпки не было, вставали передо мной столбиком и смотрели таким взглядом, что я сразу бежала их нести обратно. У них был кодекс чести. И мочевой пузырь, подчинённый ему. Сейчас главный кодекс — «сделал дело, гуляй смело», причём «дело» можно сделать где угодно. Прогресс. Я строила им домики из конструктора. Они сидели внутри. Не разносили стены. Не грызли блоки. Сидели, как в крепости, и наблюдали за миром. Сейчас из конструктора я могу построить разве что баррикаду от собственных мыслей, и то вряд ли. Они проходили полосу препятствий из коробок, шланга от пылесоса, книг. Не потому что я гоняла их палкой. Потому что им было интересно. Потому что я была для них не кормящим гигантом, а… режиссёром интересной жизни. Сейчас я больше похожа на смотрителя тихого, немного затхлого музея абсурда. Они ходили за моими ногами по полу и не боялись. Может, поэтому Белка тогда и свалила в ту дырку. Слишком уж уверовала в свою неуязвимость. Теперь же Реми боится собственной тени в трубе. Эволюция? Деградация? Или просто зеркало моего собственного страха выйти за пределы комфортной клетки под названием «диван»? В Абхазии они носились по всей комнате, но в туалет — только в клетку. Точность десантника. Отзывались на имена. И на «кс-кс-кс». Как коты, блин. Нынешние, кстати, тоже на «кс-кс» отзываются. Единственный сохранившийся рефлекс с тех времён. Словно в их ДНК прописано: на этот звук надо повернуть голову, даже если твой мозг в режиме «синий экран смерти». А Сода… Сода лазила между плакатом и обоями и сидела на тонком листе бумаги, как на троне. Она владела искусством левитации и скрытности. Теперь моё главное искусство — скрывать, что я уже третью неделю хожу в одних и тех же растянутых штанах. Они прыгали с табуретки на табурет. Сейчас Рома, наверное, тоже может. Просто не хочет. Зачем? Есть же я, которая принесёт еду прямо к ноющему рту. Есть мягкая полка. Есть две дурочки для поддержания иллюзии власти. Она умнее меня. Поняла, что можно не прыгать, а просто лежать и смотреть, как гигант суетится. И самое главное — я. Я перестала заниматься учением. Не в один день. Не по трагической причине. Просто как-то… перестала. Даже не заметила, когда это случилось. Возможно, в тот самый день, когда внутренний ветер смёл все педагогические порывы, оставив только усталость и понимание, что держать в голове маршруты дрессировки, когда еле держишь себя, — непосильная задача. Раньше я была дрессировщиком, архитектором, проводником. Сейчас я — обслуга. Дворник, повар и источник седативов для местного террориста. Карьерный рост, чего уж. Может, это я устала строить полосы препятствий. Может, после Соды я просто сдалась и решила: пусть будут какие есть. Просто живут. Без трюков, без идеальности, без этого вечного стремления к «как раньше», которое бьёт по больной голове, как тот самый скрежет прутьев в три ночи. Иногда смотрю на Рому и думаю: «Давай, я тебя научу команде «ко мне!». Но потом вижу её взгляд: «Оставь, человек. Я несу свою службу. Мне некогда прыгать через барьеры. У меня тут целая вселенная в безумии держать. А у тебя — еле тлеющая лампочка вверху. Давай без экспериментов». И я отступаю. Насыпаю гранулы. Меняю воду. Чихаю от Шушары. Завариваю третий чай за вечер, потому что кофе — для тех, у кого планы, а у меня планы только до кровати, и то не факт. Мы все — и я, и они — стали проще. Ленивее. Грустнее? Нет. Иначе. Более… настоящими, что ли. Раньше был цирк. Я — энергичный дрессировщик в блёстках. Теперь — монастырь. Со своими тихими обетами, молчаливыми дежурствами и одной сумасшедшей отшельницей в соседней келье, которая чихает и ведёт научные записи. И, знаете, иногда я скучаю по цирку. По этим прыжкам, по доверчивым взглядам из домика из подушек. Но если бы сейчас, сию секунду, мне предложили вернуть всё «как раньше» — я бы, наверное, отказалась. Цирк требует сил. А все мои силы уходят на то, чтобы мой внутренний опоссум не испугался своей же тени и не устроил бойню. На это больше нет режиссёра. Есть только уставшая монашка, которая знает, где лежат седативы. А умение прыгать на полметра в высоту… Оно, наверное, где-то там, в прошлом, вместе с плакатом, за которым сидела белая королева. И с той версией меня, которая верила, что может всему научить. Навсегда. Запишу в протокол: дрессировка прекращена по причине утраты режиссёра. Труппа распущена. Новый состав играет пьесу абсурда без репетиций. И, кажется, это единственный жанр, который мы сейчас можем потянуть. Главное — не забывать подливать волшебной водички в поилку сумасшедшей солистке. Конец отчёта.