Теория личной крысы

Дело №Теория личной крысы, или Почему у нас в семье не заводят животных, а принимаем новых родственников. Категория: Наблюдение, генетика абсурда. Всегда и абсолютно всегда у каждого в этом доме была своя «личная» крыса. Звучит странно, будто мы раздаём их как талисманы, но позвольте объяснить. Это не выбор. Это диагноз. Или судьба. Или чёртова лотерея, в которой мы все проиграли, но отказываемся это признавать. Начнём с классики. У меня была Сода. Ай, больно. Но факт. Сода была не просто моей. Она была мной. В крысином обличье. Мы обе были блондинками. Были. Сейчас мои волосы — это поле битвы между светлым прошлым и тёмными корнями настоящего. Там ещё розовые пряди мелькают, но это уже детали. Мы с Содой были… светлыми. В прямом и переносном. Добрыми, глуповатыми, активными. Раньше. Она правила облизыванием, я пыталась править миром песнями. Обе — с переменным успехом. Она умела сидеть на плакате, я — вешать плакаты. Идеальный дуэт. Теперь у меня есть Соя. И она, чёрт возьми, снова я. Но уже нынешняя. Та, что забывает, зачем пришла на кухню. Та, что может замереть над гранулой, будто видит в ней ответ на все вопросы, но не может его разгрызть. Мы объединены тупняком. Глубоким, экзистенциальным. Я смотрю на неё и вижу своё отражение в пустых, добрых глазах: «А что, собственно, происходит? И зачем? Ладно, съем это яблоко». Рома — это мой отец. Верховный Тискатель. Это даже не смешно, это — генетический курьёз. У отца волосы — точь-в-точь цвет роминой шубы. Тот же бурый, солидный, фундаментальный оттенок. И характер! О, да. Спокойствие, переходящее в… ну, вы видели Рому, когда Шушара доводит её до ручки. Молчаливое, тяжёлое неодобрение, за которым скрывается готовность прижать лапой к полу. Отец так же. Может часами молча листать новости в телефоне, а потом одним вопросом («И долго это будет продолжаться?») создать такое давление, что хочется немедленно унестись в трубу, как Реми. Он — камень. Она — скала. Одна система. А теперь — мама. Великая Говорящая Тень и её легион чихающих трусих. Это уже не совпадение. Это — карма. Или аллергия. Или то и другое. У неё была Маша-альбинос. Та самая, Тихая Луна. Они были одинаковые: добрые, умные, плохо видящие и… чихающие. Постоянно. Мама чихает на пыль, на цветение, на жизнь. Маша чихала, кажется, от самой мысли о существовании пыли. Потом была другая Маша (хаски). Чихала. Потом Тося. Чихала. Умерла рано — зубы росли не туда. Поэтично и жестоко. Теперь у неё (по факту, хоть и не по клетке) Шушара. Хаски. И она чихает. И я из-за неё чихаю. Логика? Её нет. Шушара сломала все шаблоны, но чих оставила. Как визитную карточку. «Это мамина. Узнаёшь?» И, наконец, Реми. Тоже мамина по духу. Трусиха. Паникёр. Не чихает (пока что), но завершает коллекцию: все мамины крысы были/есть трусливыми. Это закон. Мама, которая боится всего нового — новой работы, новой дороги, новых людей, — вырастила себе целый выводок крысиных фобий. Реми — её идеальное продолжение. Страх, оформленный в пушистую шкурку. Получается, Крысоград — это не просто зверинец. Это зеркало в кривых рамах. Отец — в бурой, фундаментальной шкуре Ромы. Мама — в чихающем, пугливом хаосе Шушары и в парализующем страхе Реми. Я — в выцветшей, туповатой доброте Соды, переродившейся в серую, задумчивую пустоту Сои. Мы не выбирали крыс. Они пришли и сели на своё место, как ключ в замок. Иногда криво. Иногда с чихом. Иногда с таким взглядом, что понимаешь: да, это твоё. Твоё второе «я», только на четырёх лапах, покрытое шерстью и не обременённое необходимостью платить за квартиру. И теперь, когда ветер в голове гудит особенно сильно, я смотрю на них и думаю: кто кому больше нужен? Я им — как источник гранул и седативов? Или они мне — как живые, дышащие доказательства того, что я не сломалась окончательно, а просто разобралась на составные части и рассадила их по клеткам? Рома — моя воля. Соя — моя растерянность. Шушара — мой бесконтрольный чих. Реми — мой страх, который сидит в трубе. А я? Я та, кто всё это кормит, убирает и изредка пытается сложить обратно в кучу. Пока безуспешно. Но зато у нас у всех одинаковые тёмные корни. Или шубы. Или чихи. И это, наверное, и есть семья. Не та, что связана кровью. Та, что связана зеркальностью. И общим запасом антигистаминных. Конец отчёта. P.S. Отец, прочитав это, наверняка фыркнет, как Рома, и скажет: «Бред. Но пусть». И пойдёт тискать опоссума. Зеркальность, ёлки.