Приснилось

Дело №: Тишина после шторма, или Почему я всё ещё не выхожу Я сижу на кухне. Рука тянется к керамическому заварнику, но зависает в воздухе. Синие узоры — волны, спирали, что-то между иконкой звука и кардиограммой. Рядом — кружка. Белая, заказанная когда-то на ВБ. Вся в крысах. Крысы на ней живут своей жизнью: вот та, что с сигаретой в лапке, вот две смотрят на третью, которая только что пришла(на меня), вот в очках читает книгу, вот с пистолетом. Внизу, у донышка, надпись: «накрысила и спит». Я помню, как выбирала её. Думала, иронично. Сейчас это не ирония. Это просто факт. Мне нужно заварить чай. Алгоритм прост: заварка в заварник, кипяток из чайника, разбавить холодной водой из кувшина, четыре ложки сахара. Всё. Но сейчас эта инструкция в голове рассыпалась, как сухой корм, который я вчера уронила. Рука не слушается. Пальцы слегка дрожат. А в голове — одно сообщение. От них. От тех, с кем я тогда… перестала быть рядом. Можно ли называть это дружбой? Наверное, нет. Но они написали. «Лана. [Имя] умерла». Коротко. Без подробностей. Как будто сообщают о погоде. Или как будто я и так должна была это знать. Я не знала. Я не хотела знать. С апреля. Просто с апреля. Я ушла тогда из их компании. Просто так. Вернее, не просто так. Но объяснять не буду. Не хочу. Не могу. Им казалось — внезапно. Мне — что я наконец-то перестала делать вид, что дышу. Я ушла, отключила всё, скрыла аккаунты. А я была очень публичной. Песни, стихи, крысы, кривые сторис. Всё. Вырубила. Будто меня стёрли. А потом — апрель. Я про него говорила. Поэтому не буду. После апреля выходить из дома стало… физически невозможно. Не потому что дверь заклинило. Потому что мир снаружи начал давить. Мне казалось — все, кто смотрит на меня, видят то, чего я сама не понимаю. Продавщица, сосед, подростки у подъезда — их взгляды меня пугали. Они знали. Они оценивали. За мной шли. Один раз точно шли. Или мне так казалось? Неважно. Казалось — уже достаточно. Но были ещё сны. В июне мне приснилось, что я в раю, точнее, в каком-то чистом, белом пространстве. И я… била её. Не физически — как-то иначе, энергетически. А в конце сна — она была мертва. Я проснулась с чувством ледяной, беззвучной ясности. И через пару дней написала песню. Ту самую. Где были строчки: «Сегодня мне приснилось я в раю, Фигачу тебя как могу, Сегодня мне приснилось что ты мертва. Я ксиву засветила — ты мигом умерла». И ещё пару песен  было про то, как я вижу её гниющей. Как она для меня уже не живая. Я тогда думала — это просто метафора. Обида. Желание стереть человека из памяти. Я же часто так делаю — превращаю людей в строчки, а потом будто хороню их в рифмах. Песня получилась злая, точная, как удар ножом. Я её никуда не выкладывала. Только в тгк. Думала, пройдет. Но она не проходила. Она висела во мне, как тяжёлый, тёплый камень в груди. А потом... Попытки выйти. Один раз, вышла вечером, просто до скамейки. Сидела, смотрела на окна. На меня смотрели. Или нет? Но я чувствовала — взгляды будто упирались в меня, как в витрину. Не враждебные. Изучающие. «А, это та, которая исчезла. Интересно, что с ней?» Вернулась домой — и провалилась в сон на сутки. От одной прогулки. Неделя на восстановление. Я не восстановилась. Я просто осталась дома. Всё лето. Крысоград. И эта песня. Она звучала у меня в голове, когда я меняла воду, когда гладила Рому по макушке, когда слушала, как Шушара чихает во сне. Я думала — ну, хотя бы в песне я это выпустила. Хотя бы в строчках. А сегодня… сегодня написали. Из той компании. «Лана. [Имя] умерла». И всё. Никаких «как ты?», никаких «соболезную». Просто констатация. Как будто я и так знала. Как будто я была в курсе. Я еле ответила. Выключила телефон. Пошла на кухню. Заварить чай. Заварник. Кружка с крысами. Кипяток в чайнике уже не шипит. Я смотрю на свои руки. След от сварочной искры (старый) и свежая царапина от Шушары (сегодняшняя). Вот она, реальность. Но в голове — белый шум. И тихий, настырный вопрос: а если это не метафора была? А если сон был не сном, а… предупреждением? А если песня была не выпусканием пара, а чем-то вроде… ритуала? Я же не хотела, чтобы это случилось на самом деле. Я просто… я просто пела. Чтобы не взорваться. Чтобы не сойти с ума от этой постоянной, тлеющей злости где-то под рёбрами. Я наливаю кипяток в заварник. Рука дёргается. Вода попадает на стол, на кружку, на крысу с пистолетом. Она теперь будто в тумане. С верхней полки клетки доносится тяжёлый, влажный вздох. Рома. Она не спит. Она стоит у решётки, смотрит на меня. Её взгляд не осуждает. Он просто… фиксирует. «Я здесь. Ты здесь. Всё на местах». Я вытираю лужу тряпкой. Сыплю четыре ложки сахара в кружку. Потом наливаю заварку. Потом холодную воду из кувшина. Всё не в том порядке. Всё не так. Но чай получается. Сладкий. Горячий. Я пью, смотрю на кружку. На крысу, которая читает книгу. Она, наверное, умная. Ей всё понятно. А мне — нет. И, кажется, так и должно остаться. Потому что если я начну понимать, то, возможно, придётся признать: иногда мои строчки становятся реальностью. И тогда выйти из дома будет ещё страшнее. Потому что снаружи — не просто люди. Снаружи — последствия. А здесь, в Крысограде, у меня есть всё: чай, крысы, тишина и эта тёмная, липкая правда, которую не нужно никому рассказывать. Даже себе. Особенно себе.