Паттерн

Дело №Паттерн, или Протокол о самосбывающихся строчках Чай остывает. Я сижу и смотрю не на чай, а на кружку. На крысу с пистолетом, на ту, что читает книгу. А в голове — строчки. Они встают перед глазами ровными рядами, будто я не пела их под гитару, а печатала на старой клавиатуре. Каждая — как отдельное существо. Живое. И, как выясняется, слишком живучее. Я всегда думала, что песни — это просто способ выпустить пар. Высказать то, что накипело. Я же писала об этом ещё тогда, когда всё было целым. Про то, что я — зритель. Что я вижу стороны, события, будто смотрю сериал. «Сколько сторон у человека... ...Я ведь зритель.» Зритель. Так оно и вышло. Я вышла из их сериала. Перестала быть персонажем. И они действительно стали «лучше без меня», как я тогда, сгоряча, написала. А я осталась «сама своя». В четырёх стенах. С крысами. Словно строчки стали инструкцией, которую я невольно выполнила. Но это было просто совпадение. Грустная ирония. Я в это верила. Пока не стало происходить дальше. В декабре, за несколько месяцев до апреля, я написала про смелость. Написала с вызовом, с глупым юношеским максимализмом: «Я сдохну смелой, а не дерьмом». И чуть не… чуть не проверила это на себе. Не буду вдаваться. Но после этого у меня неделю болело всё тело, а в голове стучало: «Совпадение. Просто чёрная полоса. Просто невезение». Потом был апрель. И после него — тишина. И строчки, которые я писала уже в этой тишине. Про неё. «Любовь до гроба, до гроба твоего». Написала в апреле. Как отчаяние. Как крик в пустоту. А в декабре пришло сообщение. До гроба. Буквально. От этого мороз по коже. Но ещё страшнее — другие песни. Те, что я писала будто бы не про неё. Хотела описать метафору — как дружба умирает, как человек «сгорает» в твоих глазах. «Мне так жаль, что ты умерла. Я не успела тобой насладиться. Ты сгорела, сгорела как феникс Без шанса возродиться.» И ещё: «Мозги отшибло. Покупаю венки. Гроб подбираю под себя. Мы одного же роста.» Мы и правда были одного роста. И венки кто-то покупал. И гроб подбирали. Под её рост. Под наш. Когда я это писала, я думала о моральном падении. О потере человека. А получилось… получилось про другое. Более конечное. Я читаю эти строчки сейчас и чувствую, как мир становится чужим. Будто я не сочиняю песни, а случайно набираю код на чужом языке. Я не понимаю этот язык, но он работает. Он материализуется. И от этого становится страшно. Не мистически страшно, а по-бытовому, по-тупому. Как будто я, сама того не зная, научилась писать не песни, а… сценарии. И все вокруг невольно им следуют. Самая чёткая — та, последняя. Где я отчитывала воображаемую подругу, которая катится ко дну. «Что ты делаешь со своей жизнью отстойной? Ты умрёшь, уйди достойно... Ты сгнила снаружи, сгнила внутри.» И тот диалог в конце, который я придумала для драматизма: «— она просто внезапно перестала дышать, короче...» Я не знала, как это случится. Я не хотела знать. Но теперь я знаю. Из коротких, чужих сообщений. Она уснула. И не проснулась. Не от простой таблетки от головы. От чего-то более серьёзного. От того, что выбирают, чтобы убежать. А просыпаются — не всегда. «Перестала дышать». Почти как у меня в песне. Словно кто-то прочитал мои строчки и решил поставить по ним спектакль. Без моего ведома. Рома спускается с полки. Подходит к решётке. Смотрит на мои руки, которые слишком сильно сжимают кружку. Она стучит резцом по пруту. Тук-тук-тук. Не просит еды. Напоминает: я здесь. Ты здесь. Пол — твёрдый. Кружка — настоящая. Чай — холодный, но сладкий. Четыре ложки сахара — это слишком, но так надо. Я делаю глоток. Слишком сладко. Но это хоть какой-то вкус. Вкус, который я могу контролировать. Я — не пророк. Я — не оракул. Я — наблюдатель. Я смотрю, слушаю, чувствую паттерны. А потом записываю их в рифмах, думая, что это просто творчество. А оно оказывается… отчётностью. Документированием того, что должно было случиться и без меня. Что теперь? Перестать писать? Но тогда этот странный «язык», который я не понимаю, останется внутри. Будет копиться. Или начнёт проявляться иначе. Может, в виде ещё более странных снов. Или в том, как будут смотреть на меня крысы. Сверху доносится шуршание. Шушара роет сено. Ищет клад. Возможно, она тоже что-то документирует. Ведёт свои отчёты Агента Опоссума. И, может быть, в её безумных записях тоже есть строчки, которые сбываются. Про падение с полки. Про чих. Про взгляд Хранительницы. Мир — это не текст. Это — множество пересекающихся протоколов. Люди ведут свои. Крысы — свои. А я… я, кажется, случайно научилась читать между строк. И теперь не знаю, что с этим делать. Кроме одного — пить холодный сладкий чай, смотреть на кружку с крысами и ждать, когда Рома снова положит свою тёплую лапу мне на руку. Чтобы напомнить: здесь и сейчас — вот он, единственный протокол, который имеет значение. Протокол присутствия. Всё остальное — просто строчки. Даже если они умеют материализоваться.