сон саундтрек

Дело № Сон под аккомпанемент строчек  Я засыпаю. Не специально. Просто глаза слипаются после четвёртой кружки чая, а в голове, как заевшая пластинка, крутится одна и та же мелодия — моя же. Та, про наблюдателя. Сначала сон идёт по тексту. Буквально. Я стою где-то на краю чего-то большого — то ли школьного спортзала, то ли торгового центра. Люди движутся мимо, сливаясь в цветные пятна. Я их вижу, но не слышу. Словно смотрю немое кино с плохим переводом. «Наблюдаю не понимаю, что вижу я сама не знаю». Во рту — металлический привкус, будто я долго жевала фольгу. Глаза болят, хотя вроде бы не плакала. Я просто смотрю. И фиксирую. Вот девушка поправляет сумку — она волнуется. Вот мужчина смотрит на часы — он опаздывает, но боится признаться. Вот двое перешептываются — они только что соврали кому-то третьему. Я всё это вижу. И не понимаю, зачем. «Может, это глюк, или шиза». Я — тень. «Я из тех, кто ниже и тише всех». Никто не замечает. Я могу делать заметки в воздухе, и они повисают прозрачными буквами, как в плохом голографическом интерфейсе. «Пройдёте мимо — я пойму, сделаю заметку, домой пойду». И правда, все проходят. Я не чувствую ни злости, ни обиды. Только усталость в висках и эту странную, ясную убеждённость: «Я читаю вас как книгу, открытую, ядовитую». Потом сон начинает меняться. Тон наблюдателя дрогнул. Появились края. Острые. «Не учите дьявола, сука, как жечь!» И пространство взрывается. Нет, не взрывается — оно сворачивается в декорации какого-то абсурдного, помпезного аниме-баттла. Я стою посреди руин, которых не разрушала. В жилах — не кровь, а что-то едкое, зелёное. «Я рождена кислотой в ваших жилах течь». Я говорю, и мои слова — это лезвия. Они режут воздух со свистом. Передо мной — силуэты, похожие на тех людей из торгового центра, но теперь они карикатурно злые, глупые, напыщенные. Я насылаю на них «Аметерасу» (хотя никогда не умела), превращаю в пепел «как Катон свои страхи» (я вообще не помню, кто такой Катон). Я — не персонаж. Я — злой переводчик, который взял чужой эпичный скрипт и озвучивает его своим голосом, полным не ярости, а какой-то усталой, обязательной свирепости. «Я не ветер, я сам глаз урагана Катрины». Это странно. Это нелепо. Но во сне это кажется логичным. Я разрушаю их картонные троны, плюю на их бумажные алтари. «Ваши боги трусы. Мой ад — ваш капкан». И где-то на заднем плане, сквозь грохот несуществующих взрывов, я слышу тишину. Полную, гулкую. Шушара на кухне, за двумя дверями. Я не слышу ни чихов, ни шуршания. Только эту идеальную, давящую тишину сна, которую не нарушает даже привычный звуковой фон моего мира. Потом кульминация. Та самая, из-за которой в реальности у меня сел голос. «Моё дыханье — Луны стиль, режет клинком твой жалкий быль». Я произношу это, и чувствую, как горло сжимается спазмом — точь-в-точь как тогда в студии. Во сне я тоже начинаю заикаться на ровном месте. «Вы-вы-вы демоны...» Эпичность трещит по швам. Аниме-бог превращается в девушку с пересохшим горлом, которая не может выдать пафосную тираду. И тут я просыпаюсь. Резко. Словно меня выдернули из плохо сшитого костюма суперзлодейки. Темнота. Потолок. Знакомый силуэт комнаты. С кухни — абсолютная тишина. Они спят. Все. Первая мысль: Ох тыж блин. Вторая мысль: полный, оглушающий кринж. Не стыд. Не страх. Именно кринж. Как будто я на десять минут стала саунд-треком к плохому аниме-ролику, а теперь наблюдаю за последствиями. Я смотрю на свои руки. Они обычные. Никакой кислоты. Никаких печатей. Просто руки, на одной — царапина от вчерашних когтей Шушары (когда я утром засовывала руку в клетку, чтобы поправить поилку). Я медленно делаю «руколицо». Ладони пахнут чаем и кремом. Всё тело ноет, будто я и правда сражалась. Голова гудит остатками несостоявшегося эпического саундтрека. Из кухни не доносится ни звука. Совсем. Они спят. Даже Шушара, должно быть, свернулась клубком после своего дневного безумия. Эта тишина — странное утешение. Да, мои сны — это цирк уродов, где главный клоун — я сама. Но здесь, в реальности, есть тишина. Есть твёрдый пол под ногами. Есть четыре стены, которые не рушатся от пафосных реплик. Я переворачиваюсь на бок, зарываюсь лицом в подушку и почти силой заставляю себя снова уснуть. Шёпотом, в вату подушки: Только не продолжение. Давайте что-нибудь простое. Без текста. Без меня. И сон слушается. Новый сон тихий, тёплый и пушистый. Я — крыса. Не метафорически. Я чувствую четырьмя лапами мягкую, прохладную подстилку из сена. Я маленькая, серая, и у меня длинные усы, которые трепещут от каждого движения воздуха. Рядом, большим бурым камнем, лежит Рома. Я чувствую её спокойное, размеренное дыхание. Где-то выше, в трубе, тихо поскрипывает Реми. А где-то рядом бесшумной тенью мелькает шкурка Сои. Я не наблюдаю. Я — внутри. Я часть этого клубка запахов, тепла и тихих звуков. Я знаю, где спрятана фасолина. Я знаю, что рука Хранительницы иногда пахнет яблоком, а иногда — усталостью. И этого знания достаточно. Здесь не нужно никаких тирад. Здесь нужно просто быть. Дышать. И спать, свернувшись калачиком в общем гнезде, пока где-то далеко, в другом измерении, твоё человеческое «я» корчит из себя богиню мести во сне. Это не страшно. Это даже смешно. В самом безопасном смысле этого слова. Утром я просыпаюсь от собственного чиха. Аллергия. Не на Шушу — на пыль, на подушку, на жизнь. Солнце бьёт в глаза. Я встаю, чтобы заварить чай. Вчерашний кринж уже отступил, оставив после себя лёгкое, недоумённое послевкусие. И понимание: мои песни теперь живут своей жизнью даже во сне. Они ставят спектакли, на которые я обязана покупать билет. Но, к счастью, всегда есть антракт. А в антракте — тишина. И возможность проснуться крысой в собственном, маленьком, честном Крысограде. Где самое страшное — это скрежет зубов Ромы о минеральный камень, а самое эпичное — удачно украденный носок. И это, чёрт возьми, более чем достаточно.