Разбор полетов

Крысоград. Дело № «Разбор полётов» Просыпаешься не от будильника. От ора. Такого, будто в клетке открылся портал в ад и оттуда вытягивают душу самого громкого демона. Я ворочаюсь, вжимаюсь в подушку, мозг пытается втиснуть этот звук в сон: приснилось, приснится, щас пройдёт… Не проходит. Он становится тоньше, резче, превращается в визг — не игривый, не требовательный, а тот самый, что режет слух на уровне инстинкта. Инстинкт вышибает сон одним пинком. Я вскакиваю. Ноги сами несут в кухню, сердце колотит рёбра, как кувалдой по решётке. Включаю свет. Тишина. Мёртвая, натянутая, как струна перед разрывом. Близнецы — в трубе. Морда к морде, в самом её конце. Они надышали от страха так, что пластик запотел изнутри мутными кругами. Два серых силуэта в облаке собственного ужаса. Не шевелятся. Внизу — Рома и Шушара. Рома стоит на всех четырёх, опустив голову. Её поза… необычная. Не царственная задумчивость, а растерянность. Я списываю это на резкий свет — он и меня слепит. А Шушара… Шушара фыркает. Раз, другой. Не чихает. Фыркает. Так, будто пытается вытолкнуть из ноздрей запах чужих нервов. Она не бесится. Она стоит, взъерошенная, и смотрит мимо меня, в стену. Если бы не запотевшая труба и не это фырканье, можно было бы подумать — просто встали раньше меня. Но близнецы в трубе. Значит, бойня была. Крови не видно. Ладно. Обошлось. Сейчас разберём… И тут Рома начинает движение. Медленное, тяжёлое. Она отрывает лапы от пола и лезет на верхний этаж. Не на свою привычную среднюю полку — выше. Туда, куда она уже месяца два не забиралась. Она карабкается, пошатываясь, цепляясь когтями за прутья с усилием, которого я у неё не видела давно. Каждый шаг даётся ей с трудом. Она лезет не за едой. Она лезет, чтобы я её увидела. И это работает. Весь остальной мир — труба с заложниками, фыркающий опоссум — уплывает в туман. Есть только Рома, упрямо тянущая свою фундаментальную тушу наверх, чтобы оказаться на уровне моих глаз. «Ром…», — выдыхаю я и открываю клетку. Руки сами протягиваются, берут её. Она не сопротивляется. И вот тогда, когда её вес ложится на мои ладони, я чувствую — она дрожит. Мелкой, частой, неотменимой дрожью. Не от страха. От боли. «Всё, всё, я здесь», — бормочу я, уже неся её к кухонному столу, смахивая локтем крошки вчерашнего ужина. Кладу на табурет. Свет лампы падает прямо на неё. Сначала вижу ухо. Она прижала его к голове, пригладила. Аккуратно отодвигаю. Под ним — царапина. Неглубокая, но свежая, края ещё влажные. «Шуша…», — шипю я в сторону клетки, уже разворачиваясь. Одной рукой ловлю Шушу, которая, почуяв неладное, попыталась юркнуть в домик. Вытаскиваю. Она пищит, вырывается, но я уже несу её ко второму табурету, кидаю на мягкую подушку. «Сиди». Вторая рука тянется к шкафчику, нащупывает знакомый пузырёк с едкой прозрачной жидкостью и пачку стерильных салфеток. Возвращаюсь к Роме. Она уже перестала дрожать, но её взгляд прилип ко мне. Она знает. Знает, что будет щипать. И она медленно, с трудом, переваливается на бок, подставляя мне поцарапанное ухо. Не уползает. Подставляет. Потому что дальше будет хуже, и она хочет, чтобы это побыстрее закончилось. Заливаю царапину. Рома вздрагивает всем телом, но не пищит. Она ломится ко мне, утыкаясь мордой в мою кофту, и я понимаю — надо дуть. Дуть, чтобы холодом заглушить жжение. Наклоняюсь, дую на мокрую шерсть. Потом прижимаю салфетку, промокаю. «Всё, Ромка, всё…» Ищу дальше. Раздвигаю шерсть на спине. И замираю. Это не царапина. Это рана. Глубокая, рваная, будто кто-то не просто цапнул, а прожевал кожу. Она не кровит сильно, но видно — слой шкуры содран. Моё собственное дыхание срывается. Руки становятся холодными. «Твою же душу…», — вырывается у меня шёпот, полный такой беспомощной ярости, что аж в глазах темнеет. «Кто кого?» — голос мамы из дверного проёма. Она стоит, с лицом, на котором ещё не стёрся сон, но уже нарисовалась тревога. «Шуша. Всех», — выдавливаю я, уже заливая вторую рану. Жидкость пенится, попадая глубже. Рома издаёт сдавленный звук, вроде «кхх», и впивается когтями мне в руку. Я дую, не отрываясь, целую её в макушку, между ушей, повторяю как мантру: «Щас пройдёт, щас пройдёт, я тут». На боку — третья. Ещё глубже. Кусок шкуры висит лоскутком. Тут я уже не сдерживаюсь. «ТВОЮ ЖЕ ДУШУ!» — крик вылетает сам, громкий, сиплый, от которого близнецы в трубе дружно вздрагивают. Мама, не задавая больше вопросов, ставит банку на стол. Она макает нож в пасту, густо намазывает лезвие и протягивает мне. Я подставляю палец. Тёплая, липкая масса ложится толстым слоем. Я отдаю нож обратно, а палец — подношу к Роминой морде. Она неподвижно лежит, тяжело дыша, но её нос — влажный, тёмный комочек — шевелится. Улавливает шоколадный запах. Она медленно, осторожно, вытягивает язык и начинает облизывать. Сначала робко, потом увереннее, увлекаясь. Её глаза прикрываются. На секунду боль отступает, вытесненная древним инстинктом: сладкое — это хорошо. Это — маленькая, липкая награда за перенесённую боль. Мама тем временем уже идёт к холодильнику за волшебной водичкой. Её действия чётки, как у сапёра. Я даю Роме облизать палец дочиста. Сахар и какао — слабое, но быстрое топливо. Энергия, кажется, понемногу возвращается в её тяжёлое тело. Сажаю её обратно в клетку, на самую нижнюю, мягкую полку. Она сразу ложится, закрывает глаза, но усы её ещё подрагивают. Мама уже приготовила поилку с седативом. Я подхожу ко второму табурету. Шушара сидит там, сгорбившись. Она видела всё. Видела раны, мои руки, пузырёк, палец в шоколаде. Её безумие наконец сменилось чем-то вроде понимания. Или предчувствия. Беру её — уже без злости, с какой-то пустой усталостью — и несу в комнату, в рехаб. Сажаю внутрь. Она не пытается вырваться. Смотрит на меня. Я захлопываю дверцу. «Отец на работе», — говорит мама, появляясь в дверях. Её взгляд на клетку Шушары красноречивее любых слов: Он бы не стал разбираться. Он бы вынес её на балкон. Сразу. Я киваю. Горло сжато. Страх — липкий, холодный — заползает под рёбра. Не за Шушу. За то, что может случиться, если он узнает. Выкинет. В лучшем случае. Стою, смотрю на две клетки. На кухне — тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Ромы. В комнате — уже знакомое шуршание сеном. Шушара начала успокаиваться. Вывод, который приходит в пустую, выжженную голову, прост и ужасен: Шушара действительно агрессивная. Но редко. Настолько редко, что успеваешь забыть. И настолько метко, что последствия приходится разгребать с пузырьком антисептика, пальцем в шоколаде и комом в горле. А я… я пошла спать. Вернулась в постель, уткнулась лицом в подушку, которая ещё хранила вмятину от моего лица и теперь пахла антисептиком и сладкой нутеллой. Уснула почти сразу. Пустота сработала лучше любого снотворного. Проснусь через пару часов. И всё будет как прежде. Только на Роме будут три струпа. А у меня в памяти — тихий, упрямый подъём по прутьям, дрожь в ладонях и тёплый, липкий вкус шоколада, который на пять секунд перебил вкус крови и страха. И пузырёк на столе, который теперь будет стоять не в шкафчике, а на виду. На всякий случай. На всякий редкий, меткий, кровавый случай.