Пятница

Дело № «Пятница» Протокол отчётности перед самой собой. Запись ведёт Хранительница, чей день был смят, как бумажный стаканчик. Пятница — это не день недели. Это физическое состояние вселенной, при котором вероятность моего личного апокалипсиса стремится к ста процентам. Если что-то должно случиться — оно случится в пятницу. Если должно случиться особенно гадко — это будет пятница, на которую ещё и выпадают похороны, которые ты боишься посетить. 26 декабря 2025. Утро началось с канонады. Шушара устроил погром, Рома ранена, в воздухе висел запах страха и вырванной шерсти. Сумасшедшего вернули в рехаб. Всё как обычно, только в десять раз громче, потому что пятница. Я была в белой футболке и зелёных шортах. Летний наряд посреди зимы, потому что дома батареи пекут, а на душе — мерзлота. План был: пережить этот день через «Очень странные дела». Посмотрела. Вышла из цифрового кокона — в пустоту. И тут мама позвала помочь с диваном. Не с советским монолитом, а с новым, тяжелым, модным, с царгой из цельного массива. Мы его поднимали, чтобы что-то достать. И в тот самый момент, когда Вселенная состригала купоны со мной как с любимой куклы для битья, мама диван отпустила. Тяжёлый, острый торец царги всей своей неумолимой физикой пришёлся мне на голую ногу. Прямо по вене. Не на кость — по вене. Боль была не огненной. Она была белой. Белой и беззвучной на долю секунды, пока тело не обработало сигнал. А потом из меня вырвался не крик, а что-то среднее между рёвом и сиреной, спрессованное в одно слово: — Твоюжжжжналевоааааа! А следом, уже на выдохе, вопль, обращённый в никуда и одновременно к виновнице: — Мааамаа! Голос сорвался, сломался, стал сиплым и чужим. Соседи, наверное, подумали, что у нас режут. По сути, так и было — резали последние нитки моего самообладания в этот день. Синяка не возникло. Просто на ноге, там, где прошла царга, резко и отчётливо проступила вена. Тёмно-синяя, выпуклая, болезненная при каждом ударе сердца. Нога горела изнутри. Я скакала на одной ноге, сжав зубы, а в голове стучало: «Пятница. Пятница. Пятница». Через полчаса пришлось выйти на улицу. Хромая, с бледным лицом и этой самой тёмной рекой под кожей. Люди отводили глаза — не от странности, а от слишком откровенного страдания на моём лице. Я ловила их взгляды и думала: «Да, вот она, девушка, которую в пятницу прибило диваном. Зацените». Вернулась. Рухнула. И тут пришло оно. Сообщение. От бывшей подруги. Той, что была там, где я не смогла быть. Пусть её зовут М. М: Все. Похоронили. Мы туда зашли. Она лежит. Сама на себя не похожа. В неё вставили штуки, чтоб не проваливалось. Твердая такая. Холодненькая. Красивый белый гробик. Все плакали. Я: На морском кладбище? М: Да. Это был капец. Я: Почему? М: Я увидела её. Мне так плохо стало. Я: Именно поэтому я не готова была пойти. М: Там огромное помещение, она посередине. Мама её кричала. Плакала. Говорила, что это не правда и что А… дома. Гладила её. Народу было много. Все плакали. Она сама не своя, лицо другое. Такая кривая вся. В неё вставили какие-то штуки, чтобы лицо не выпало. 29 декабря ей 18. Она вся в белом была. Гроб белый. Красивый. Мы её погладили. Попрощались. Цветы я купила. На 40 дней соберёмся, на могилу пойдем. Я читала. Сидела на кровати в белой футболке, которая теперь казалась глупой и не к месту, и по лицу текли слёзы. Они были тихими, но упорными. Солёными. Как море. Боль в ноге стала тупым, далёким гулом. Её перекрыла другая боль — холодная, твёрдая, из тех слов: «чтоб не проваливалось», «холодненькая», «кривая вся». Я вытерла лицо ладонью, оставив на ней влажный след, и ответила: Я: Я на 40 дней приду. Хочу. И смогу. Это не было геройством. Это был долг. Перед ней. Перед той, кому я не дала шанса тогда, в апреле. И теперь шанс давала себе — выйти, дойти, посмотреть в лицо этой твёрдой, холодненькой правде. Я встала, оперлась на здоровую ногу, и пошла-поскакала к клетке. Рома спала, её бурый бок медленно вздымался. Соя, как всегда, уткнулась мордой в миску, даже во сне. Реми — хвостиком из трубы. Я приложила ладонь к прутьям. Они были прохладными. Реальными. Пятница почти закончилась. Она ударила меня диваном, показала выпуклую вену, заставила хрипло орать «Твоюжналево» и плакать над чужими словами о белом гробе. Но она не выиграла. Потому что я сказала «приду». Потому что вена под кожей пульсирует — жив-жив-жив. Потому что за прутьями кто-то дышит, и этот звук — мой якорь. Я пойду налью себе чай с четырьмя ложками сахара. Приму таблетку, чтобы нога не ныла. А может, сфотографирую эту самую вену и выложу в канал. Без подписи. Просто как метку. Отметку пятницы, которая не смогла меня сломать до конца. Потому что я — Хранительница. И даже хромая, с разбитым сердцем и выступившей веной, я всё ещё стою. И буду стоять. До сорока дней. И дальше. Конец протокола. (Хранительница удаляется пить свой сладкий чай) P.S. Канал в телеге всё ещё существует. Там тихо, но жизнь есть. Ссылка — в профиле. Иногда там появляются крики души и фото выпуклых вен. Всё как в Крысограде — без прикрас, но с пульсом.