Граница

Дело № «Граница, сон и китай». Двадцать восьмое декабря. Я проснулась рано, будто внутренний будильник, заведенный на тревогу, прозвенел в солнечном сплетении. Закинула последние вещи в рюкзак. Ритуал отъезда требовал жертв: купила сосисок в тесте и бутылку «Липтона». Вечером я уже была у бабушки. Выезд — в половине четвертого ночи двадцать девятого. Это значило, что ночи не будет. Так и вышло. Пока бабушка клевала носом, а потом и вовсе рухнула в подушку, я лежала в тихой комнате и думала. Мысль была одна, круглая и навязчивая, как колесо в пустой клетке: мне предстоит пять дней в Китае. В тысячах километров от скрипа прутьев, шуршания сена, от звука, с которым Рома переворачивается на другой бок. Я уже здесь, в другом районе города, и мне их не хватает. Это был не вопрос, а констатация физического закона, как тяготение. В три тридцать ночи мы сели в автобус. Бабушка провалилась в сон мгновенно, будто её выключили. Я вставила наушники, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела в темноту. Мимо проплывали редкие огни, силуэты спящих домов. Я чувствовала себя персонажем в чужом, очень затянувшемся клипе на несуществующую песню. Граница — русская, потом китайская — растянулась на три часа ожидания. И вот — город, отель. Мы сбросили вещи, я почувствовала, как спина отплакала своё, и поехали есть. По местному времени был час дня. По моим внутренним часам, не спала я уже чуть больше суток. Мы поели в ресторане, еда была чужой и острой, но горячей. Потом — прогулка, заказ новых очков (о, ужас, теперь придётся их носить — мир станет чётче, а я — уязвимее), покупка воды в номер. Какая-то шмотка тоже была, но хронология поплыла, как краска в воде. Память фиксировала не порядок, а состояния: вот усталость, вот яркая вывеска, вот тяжёлый пакет в руке. К трём часам мы вернулись в номер, чтобы сбросить трофеи. Я села на кровать, чтобы просто передохнуть, и провалилась. Проснулась через полтора часа, с ощущением, что меня перезагрузили с ошибкой. Бабушка посмотрела на моё кривое, неотдохнувшее лицо и вынесла вердикт: «На сегодня хватит». Я не спорила. Снова легла и на этот раз провалилась уже по-настоящему, в чёрную, беззвучную яму, где не было ни клеток, ни границ. Тридцатое декабря. Другой город, больше, чужой. Здесь русскую речь не понимали вовсе. Английский встречался насмешливым молчанием или быстрым, певучим потоком звуков, в котором я тонула. Мы пошли в торговый центр. Семь этажей. Семь кругов не шопинга, а забвения. Я ходила, щупала ткани, примеряла, покупала. Механика движений заглушала мысль о расстоянии. Инвентаризация купленного, как запись в протокол: · Куртка, чёрная. Щит. · Кроссовки зимние, серые. Новые лапы для этого мира. · Две майки: серая, тёмно-синяя. Смена кож. · Колготки. Абсурдная деталь в череде важных приобретений. · Флисовая кофта, чёрная, мягкая. Чтобы хоть что-то напоминало о тактильном комфорте. · Свитер в клетку, чёрно-белый. Маскировка под человека. · Футболка в мелкую полоску, чёрно-белая. Вариация на тему. · Толстовка «Найк», красная. Яркий крик, который никто не услышит. Потом был шведский стол. Я ела не потому что была голодна, а потому что могла. Пока не пришлось расстегнуть ремень — единственную физическую границу, которая ещё что-то означала. Нога, та самая, после дивана и Пятницы, ныла. Я прихрамывала. Но бабушка шла с такой скоростью, будто за ней гнался дракон местного фольклора. Хромать не успевала. Боль просто стала частью ландшафта, ещё одной деталью в этом большом, шумном, не понимающем меня мире. Я легла спать, чувствуя под кожей вибрацию от дороги, а в ушах — гул большого города, заменивший мне на эти дни тихий скрежет зубов о минеральный камень.