Том 6.5 Глава 5 - Ошибки нет

ВЖИК! Клинок вонзился мне в спину, глубоко врезаясь в плоть, пока я камнем падал в сторону Хистории. Было слишком поздно. Раны вкупе с полным истощением нанесли мне смертельный удар — я не успевал. Клинок Микасы доберется до моего сердца раньше, чем я что-либо предприму. Но мне не было страшно. Нет... Не думаю, что я боялся... Я просто устал. Вот и всё. Если я умру прямо сейчас, то смогу уйти спокойно, зная, что память обо мне врежется в умы миллионов — прямо или косвенно, хотят они того или нет. Разведкорпус... их репутация будет уничтожена, и люди обратятся за наставлением к Культу Стен — единственному «чистому» институту внутри Стен. Моя воля будет исполнена. С другой стороны... мой план пошел наперекосяк, что и привело меня к этому положению и грядущей кончине. Единственная причина, по которой я продержался так долго, — это несколько заранее подготовленных контрмер и импровизированные стратегии. Камеры в тюрьме, позволившие изучить боевые стили, и ставка на неизвестную информацию, чтобы застать противников врасплох. И всё же я умру. В идеале я должен был быть рядом с Хисторией, помогая ей унаследовать Основателя; однако из-за вмешательства Аккерманов мне пришлось вступить в бой и положиться на чистую случайность. Случайность. Если в той пещере что-то пойдет не так без моего надзора, и она не получит Силу Титана... А, это уже не будет иметь значения. Забери она Основателя, я был более чем уверен, что не оказался бы в такой ситуации. Операции продолжатся, просто уже без меня. Стены потеряют одновременно и свой величайший актив, и самую опасную угрозу. С утилитарной точки зрения — честный обмен. Я и раньше оказывался в проигрышных ситуациях — вспомнился Цукиширо, смешавший фигуры на моей доске во время матча с Сакаянаги. Ситуация не сильно отличалась, хотя ставки тогда не были столь окончательными. Интересно, что она делает сейчас? Сакаянаги, я имею в виду. Несомненно, играет в очередную партию в шахматы, размышляя о том, как у меня дела и где я. Но она просто не в силах представить мое положение. Иногда ты выигрываешь. Иногда проигрываешь, хотя я предпочитаю первое. Ах. Как там звучала эта фраза? «Вот так печенье и крошится». Какая ужасная фраза для последних слов. — ХА-А-А! ХРЯСЬ! Удар был точным — клинок пронзил сердце. Всё — боль, звуки, ощущения — схлопнулось в тишину. ‎ ‎ Моя нога задела что-то неровное, и прежде чем я осознал, что происходит, я повалился вперед. Песок? БУМ! Осознание пришло на секунду позже, когда я уткнулся лицом в поверхность, и рот наполнился скрипучими песчинками. Инстинктивно я сплюнул, приподнимаясь на дрожащих руках. Я быстро заморгал, пытаясь стряхнуть дезориентацию, и, шатаясь, поднялся на ноги. Тело протестовало — всё ощущалось неправильным. — Где я?.. Окружение было чужеродным. Тьма, бесконечная, но в то же время странно яркая. Земля подо мной была мягкой, но горизонта не существовало, как и звезд над головой — лишь пустота. — ?! И тут меня накрыло — тяжелая пульсация в груди. Я схватился за грудную клетку, колени подогнулись, и боль опрокинула меня на спину. Тяжело дыша, я попытался оценить свои травмы. Мое тело напоминало рассыпанный пазл — сломанные ребра, изувеченная нога, кровь сочилась из бесчисленных порезов и ран. Нога, точно, меня ударили в ногу перед тем как... — БВЕ! Странное ощущение подступило к горлу, и меня вырвало кровью. Дело плохо: легкие пробиты, тело истерзано. Я потянулся к шее, чтобы нащупать пульс, пальцы судорожно прижались к коже... и замерли. Ничего. Сердцебиения не было. Я надавил сильнее, желая уловить хоть какой-то слабый ритм, но в ответ — лишь тишина. Разум пошатнулся, пытаясь осмыслить происходящее. Сердце не билось, но я всё ещё был здесь. Жив? Нет, я едва ли чувствовал себя живым. В сознании? Казалось, я могу ускользнуть в небытие в любой момент. Как? Не знаю. — Моя грудь... — пробормотал я, скосив глаза туда, куда пришелся фатальный удар, оборвавший мою жизнь. Там зияла огромная рана — там, где раньше было сердце. Ах, этот мир — это уже чересчур. Логики здесь не существует... Мой взгляд сместился, и тогда я увидел это. Вдали, нет, прямо передо мной возвышалось гигантское светящееся дерево. Впрочем, назвать это просто деревом было бы преуменьшением. Оно было колоссальным, потусторонним. Ствол сиял интенсивным, чистым светом, а ветви уходили в бесконечность, исчезая в темной бездне. Оно было прекрасным и пугающим одновременно. Это зрелище парализовало меня. Мысли замерли, уступая место знакомому чувству — дежавю. — Я снова здесь. — Х-ха... Ха-а... Я попытался выровнять дыхание, но безуспешно. Пробитое легкое этому не способствовало. Тело кричало от боли — сломанные ребра, кровь, скапливающаяся под кожей, агония, пульсирующая в каждой конечности. Свет был именно таким, каким я его запомнил — интенсивным, но не слепящим, расходящимся наружу, словно вены живого организма. Корни извивались и бесконечно тянулись по песку, а ветви растворялись в темном небе, слабо мерцая. Я помнил это место. Нечетко, но достаточно. Мгновение несколько недель назад, сразу после объявления чрезвычайного положения внутри Стен — тогда я лишь мельком увидел его. Миг настолько краткий, что я почти списал его на что-то незначительное, хотя и сохранил в памяти... И всё же я снова здесь. Но почему? Мои пальцы машинально зарылись в зернистый песок, когда я попытался сдвинуться, и боль острой вспышкой пронзила ребра. Я проигнорировал её и заставил себя думать. Что это за место? Что оно означает? Дерево, возвышающееся в бесконечной пустоте, песок, простирающийся вечно, ни ветра, ни звука. Было ли это... загробной жизнью? Идея закрепилась в сознании, хотя я не мог принять её полностью. Я был жив — разве нет? Даже когда боль в теле противоречила этому, даже когда память о клинке, пронзающем грудь, прокручивалась с пугающей четкостью, я не мог поверить, что исчез окончательно. Возможно, это было чем-то иным. Может быть, репрезентацией. Не место смерти, но место перехода. Я допускал мысль, что в этом мире существует множество видов «смерти». Идеологическая смерть, например. Я вспомнил момент, когда полностью принял идеалы Белой Комнаты. Это была смерть в своем роде — момент, когда я перестал быть бунтующим ребенком и стал продолжением философии моего отца. После этого я жил не для себя, а только ради результатов. Но это не ощущалось концом, пока нет. И была вот эта... настоящая смерть. Та, которую я только что пережил. Мое тело было уничтожено в схватке с Аккерманами и Женской особью. Я почувствовал, как клинок пронзил сердце, как жизнь оборвалась. Но каким-то образом я оказался здесь. Даже когда эта мысль улеглась, я знал, что это не так. Теории имеют ценность только тогда, когда их можно проверить, а у меня не было ничего для подтверждения. Я слегка пошевелился, приподнимаясь на руках. Боль пронзила тело, словно напоминая, насколько я сломлен — ребра раздроблены, легкое пробито, нога сломана, кровь размеренно капает на песок. Я не стал оценивать степень повреждений. Здесь это не имело значения. Мои глаза вернулись к дереву. Всплыло воспоминание о странных видениях, посетивших меня, когда я коснулся руки Хистории. Они были яркими, не похожими ни на что, что я испытывал раньше. Я видел вспышки чего-то огромного и взаимосвязанного, похожего на это место. Может ли это быть связано? Я был одновременно в Марли и на Парадизе... Это имело больше смысла, чем теория о загробной жизни. Возможно, мой статус аномалии в этом мире даровал мне доступ к этому дереву. Быть «перерожденным» под деревом — мое первое воспоминание об этом мире, — возможно, это как-то дало мне связь с этим местом. Может, это связано с моей смертью. Может, есть условия, о которых я ещё не знаю. «Бог» этого мира поместил меня сюда и, безусловно, приложил к этому руку. Я открыл рот, чтобы продолжить мысль, но остановился. Топ! Звук. Шаги. Размеренный хруст песка под легкими ногами приближался спереди, разбивая тишину, словно камень, брошенный в стоячую воду. Мой взгляд метнулся в сторону шума, и боль в теле отошла на второй план. Маленькая фигура появилась вдали, уверенно двигаясь ко мне. Девочка. Ей было не больше десяти лет, светлые волосы перехвачены тонкой повязкой. Одежда потрепана, чуть лучше тряпья, а в руках она несла небольшое ведерко. Я попытался разглядеть её лицо, но её глаза... Они были темными и пустыми. Она слепа? Нет. Отсутствие света там, где он должен быть, казалось неправильным, но я мысленно отметил это как деталь, которую стоит изучить позже — если выберусь отсюда. Она подошла ближе, и воздух вокруг неё, казалось, пошел рябью. Сначала я подумал, что это игра света, но затем увидел их — призрачные фигуры, возникающие рядом с ней. Они не столько шли с ней, сколько на мгновение существовали в тандеме. Это были... призраки? Я не был уверен, никогда раньше их не видел. Казалось, они то проявлялись, то исчезали из этой... реальности?.. Один из них сразу привлек мое внимание. Мальчик, не старше девяти лет, бежал слева от девочки. Его маленькое тело двигалось стремительно, безошибочно узнаваемая белая одежда развевалась на несуществующем ветру. Это был я. Я узнал эту сцену мгновенно — одна из марафонских тренировок в Белой Комнате. Они длились целую вечность, но оно того стоило здесь. Огромный запас выносливости дал мне средства выживать так долго. Затем был другой. На этот раз подросток, около четырнадцати лет, спокойно шел справа от неё. Его движения были медленными и осторожными, он изучал незнакомую территорию. Снова я. Я знал эту версию слишком хорошо. Так я шел, когда впервые ступил в особняк отца, анализируя каждый угол, каждый предмет мебели, каждую слепую зону. — ... Мацуо счел бы меня монстром, увидь он то, что я сделал. Шаги девочки не замедлились, даже когда эти фрагменты меня растворились в песке, исчезнув, будто их поглотила пустота. Я сузил глаза. Кто эта девочка? Почему эти версии меня — мальчик и подросток — существовали вокруг неё, только чтобы исчезнуть? ? Она подходила всё ближе, её босые ноги вздымали мягкие облачка песка с каждым шагом. Её хрупкая фигура не выглядела угрожающей, но я не собирался позволять этому усыпить мою бдительность. Что она собирается делать? И, что важнее, как мне реагировать? Я оценил её возраст — не больше десяти — и быстро обдумал идею втереться к ней в доверие. Если я смогу убедить её помочь мне, возможно, найду способ подлатать себя. Но мысль едва успела сформироваться, как я её отбросил. Мои раны были слишком серьезны. Тело сломано и не подлежит ремонту. Даже если она попытается, никто ничего не сможет для меня сделать. Я лишь отсрочу неизбежное — вторую смерть. Лучшим вариантом было не выживание, а понимание. Если это место имеет какой-то смысл, она может знать, какой именно. Мне нужна информация, а не надежда. Мой взгляд оставался прикованным к ней, когда она остановилась всего в нескольких футах. Её движения были медленными, но странно беспечными. Это показалось мне странным. Она не была настороже, как я. Ни колебаний, ни осторожности в том, как она приближалась. Она принадлежала этому месту. Если она здесь дома, то аномалия — это я. Девочка опустилась на колени рядом со мной, садясь на песок слева. Что она делает? Её пустые глаза оставались устремленными на меня, пока она тянулась в ведро. Песок внутри слабо мерцал. Медленно она зачерпнула горсть и наклонила руку, позволяя песчинкам посыпаться мне на грудь. Всё мое тело напряглось. — Что ты... — Мой голос прозвучал хрипло, с легким бульканьем из-за скопившейся в горле крови. Она не ответила. Ещё одна горсть песка упала на грудь, затем на сломанную ногу. Кучка росла, с каждым движением покрывая всё больше меня. Мой взгляд стал острым, подозрение затопило разум. Она хоронит меня заживо? Я оттолкнулся от земли, пытаясь перенести вес подальше от неё. Боль пронзила тело подобно электричеству, заставив остановиться. Ребра взвыли в протесте, и я рухнул обратно на песок, отрывисто хватая ртом воздух. Она не отреагировала. Но я не мог уловить ни враждебности, ни жажды убийства в её движениях. Верно, это паранойя. Должно быть что-то большее, чем... Песок шевельнулся. Сначала я подумал, что это воображение, но потом почувствовал — крошечные песчинки двигались по моей коже. Это не душило меня; это... впитывалось в меня. Ощущение было причудливым. Тепло, почти успокаивающе. Я взглянул на грудь и увидел, как песок погружается в мои раны, исчезая под истерзанной плотью. Замешательство прорезало подозрения. Я моргнул, голос стал тише: — Ты... исцеляешь меня? Слова казались нелепыми, даже когда слетали с губ. И всё же я чувствовал это. Невыносимая ломота в ребрах начала притупляться, острая боль в ноге смягчилась, и тепло разлилось по телу — странное, неестественное тепло. Девочка не реагировала. Она даже не смотрела на меня. Её внимание было сосредоточено на работе: маленькие руки методично насыпали всё больше песка на мое тело, именно на раненые участки. Ребра. Нога. Плечо. Тьма в её глазах оставалась неизменной. Тишина повисла между нами. Я не двигался, слишком ошеломленный, чтобы делать что-то, кроме как наблюдать, как всё больше песка впитывается в меня. А затем... Ту-дум. Звук был слабым. Сердцебиение. Медленное, неровное, но оно было. Я замер, напрягая слух, чтобы услышать снова. Ту-дум. Последовал ещё удар. Ту-дум. Затем ещё, на этот раз увереннее. Я уставился на девочку, мысли лихорадочно метались. Это её рук дело? Песок? Как? — Ты исцеляешь меня, — пробормотал я, на этот раз увереннее. Она всё ещё не отвечала. Я открыл рот, чтобы снова спросить, потребовать объяснений, но вместо этого с губ сорвалось одно слово. — Имир. Имя вырвалось прежде, чем я осознал, что говорю. Я моргнул, немного удивленный собственным голосом. Девочка не отреагировала. Её руки продолжали работу, спокойно посыпая песком мое плечо. Имир? Имя эхом отозвалось в голове, незнакомое, но странно подходящее. Я не знал, почему произнес его, но, глядя на неё, понял — оно встало на свое место. — Твое имя, — произнес я медленно, прощупывая почву, — Имир, верно? Всё так же никакой реакции. Я чувствовал, как тело становится сильнее с каждой горстью песка, которую она насыпала. Песок лечил людей, но я не знал причины — лишь сверхъестественное могло быть объяснением. Её пустой взгляд оставался прикованным к задаче, но на мгновение — лишь на мимолетное мгновение — мне показалось, что её плечи напряглись. Или, может, это просто мое воображение. — Ты ведь не станешь отрицать? Нет ответа. Её молчание лишь делало имя более весомым, словно оно всегда принадлежало ей, признавала она это или нет. — Имир, — повторил я тверже, словно закрепляя имя за ней. Она была Имир. Но какой Имир она была? Была ли она как Имир, Титан-Челюсть? Или она была... — ? Её выражение оставалось нечитаемым, но что-то изменилось. Не в лице, даже не в теле — просто в воздухе вокруг неё. Неосязаемое давление опустилось на этот момент, давя на меня, словно своего рода подтверждение. Я попытался сесть, уперевшись руками в песок. Боль вспыхнула, но теперь она была терпимой, притупленной тем, что сделала она — или этот песок. Её взгляд впервые метнулся ко мне, совсем ненадолго, встретившись с моим. Затем она нахмурилась. Маленькая, едва заметная складка появилась на её в остальном нейтральном лице. — Это ты привела меня сюда, — сказал я, скорее утверждая, чем спрашивая. Хмурый взгляд стал чуть глубже. Я подался вперед, игнорируя тяжесть её молчания. — Ты привела меня в этот мир. Зачем? Снова нет ответа. Я прижал руку к груди, ощущая слабый, но ровный ритм сердца. Мое тело исцелялось вопреки всему, и всё же её лицо помрачнело. — Зачем это делать? — надавил я, голос звучал твердо, несмотря на бурлящее внутри смятение. — Зачем исцелять меня? Она промолчала. Вместо этого потянулась за очередной горстью песка, методично высыпая её на рану на моей руке. Но хмурое выражение осталось. Оно цеплялось за неё, как тень, и что-то в этом щелкнуло у меня в голове. — Я нужен тебе, — произнес я медленно, внимательно наблюдая за реакцией. — Ты привела меня сюда, потому что я нужен тебе для чего-то. Или... Я заколебался, осознавая тяжесть собственных мыслей. — ...ты тестируешь меня. Её руки замерли на полпути, всего на миг. Этого было мало, но достаточно, чтобы запустить мои мысли вскачь. Если она привела меня сюда — если она причина моего существования в этом мире, — то последствия ошеломляли. — Скольких ещё ты привела сюда? Её взгляд оставался прикованным к работе, но затем, к моему удивлению, она едва заметно кивнула. — Кого? Прежде чем я успел осознать отсутствие словесного ответа, мир вокруг меня раскололся. Бесконечная гладь песка и возвышающееся дерево исчезли в мгновение ока, сменившись гулом оживленного города. Я моргнул, зрение сфокусировалось, вбирая вид мощеных улиц, повозок, скрипящих под тяжестью товаров, и манящий аромат свежего хлеба и жареного мяса от ближайших торговцев. Лаго, Марли. Я стоял на углу улицы, а слева от меня... Молодая светловолосая женщина, около девятнадцати лет, бодро шла впереди, её волосы были свободно собраны за спиной. У неё были фиалковые глаза, сверкавшие на солнце, и маленькая умиротворенная улыбка, излучавшая довольство. Я замер. Я узнал её мгновенно, хотя черты лица стали более зрелыми, отточенными временем. Но улыбка не изменилась — та самая, которую я игнорировал годы назад в той холодной, стерильной клинике, прямо перед тем, как ушел, не сказав ей ни слова. Имя сорвалось с моих губ тихим шепотом. — Юки. Женщина не отреагировала на мой голос, продолжая уверенно шагать по людной улице. Рядом со мной снова появилась девочка — Имир, шагающая бок о бок с неизменным безэмоциональным выражением. — Почему она? — спросил я себе под нос, хотя и не ждал ответа. Юки остановилась перед небольшой лавкой с едой, заложив руки за спину и разглядывая товары. — Два, пожалуйста, — произнесла она тепло, её голос звучал с непринужденным дружелюбием, которого я не слышал годами. Торговец, коренастый мужчина с густой бородой, усмехнулся, протягивая ей шампур с жареным мясом. — Снова ты, Юки? Ты меня разоришь, если продолжишь скупать все запасы! Юки тихо рассмеялась, передавая несколько монет. — А если я перестану покупать, кто ещё удержит твой бизнес на плаву? Их перепалка была такой естественной, такой теплой, что на мгновение я не мог сопоставить её с той Юки, которую знал — той, которую оставил позади. Она повзрослела... Я следовал за ней, пока она продолжала путь по улице, время от времени останавливаясь, чтобы поприветствовать местных, обмениваясь шутками и любезностями с людьми, которые явно хорошо её знали. Я поймал себя на том, что анализирую её движения и мимику. Это был не тот человек, который тянулся ко мне все эти годы назад, ища «нормального» разговора о «чём угодно». Она просто хотела быть рядом со мной. Эта Юки была счастлива. Довольна. Она больше не была той эмоционально нестабильной, плачущей девочкой... — Как долго она здесь? — пробормотал я, скорее себе, чем Имир. Имир не ответила — по крайней мере, напрямую. Вместо этого я моргнул, и мир снова сдвинулся. Когда зрение прояснилось, я стоял перед Юки, сидящей на деревянной скамье в тени дерева. На коленях лежал бумажный пакет, аккуратно свернутый сверху. Она смотрела на улицу, лицо безмятежное, почти задумчивое. Я шагнул ближе, не сводя с неё глаз. — Как долго она здесь? — спросил я снова, на этот раз громче. Ответ пришел не словами, а вспышкой образа — слабый призрачный отпечаток чисел возник в поле зрения. 843. — Семь лет, — прошептал я себе. Юки не смотрела на меня. Казалось, она даже не замечала моего присутствия. Её руки поправили пакет на коленях, она откинулась на спинку скамьи, мягко вздыхая, словно наслаждаясь моментом тишины. Семь лет. Я сделал шаг вперед. Что она делала всё это время? Как адаптировалась к этому миру? — Она меня не видит, — пробормотал я, не сводя глаз с Юки, продолжавшей свой безмятежный отдых. Её пальцы коснулись края бумажного пакета, она не замечала мир – или, точнее, не замечала меня. Имир стояла в нескольких шагах слева, её немигающий взгляд был устремлен на Юки. Молчалива, как всегда. Семь лет. Достаточно долго, чтобы адаптироваться, построить жизнь в этом странном мире. Но и достаточно долго, чтобы забыть. И всё же я сомневался, что Юки забыла меня. Человек, которого я видел здесь, был другим — не только внешне, но и в том, как она себя держала. Она нашла покой, которого у неё никогда не было в жизни, где я её оставил. Был ли я причиной этого покоя? Безусловно. Мое отсутствие — разрыв её фиксации на мне — скорее всего, и послужило причиной её роста. Я повернулся к Имир. — Ты привела сюда кого-то ещё? Её темные глаза на миг встретились с моими, прежде чем она коротко кивнула. Не успел я надавить дальше, как мир снова раскололся. Мощеные улицы, довольное лицо Юки и теплый солнечный свет исчезли, как угасающий мираж. Вместо них я оказался в полутемной лавке смешанных товаров. В воздухе витал запах специй, старого дерева и слабого табака. Ряды аккуратно расставленных товаров тянулись передо мной — мешки с мукой, банки с консервированными фруктами, пучки сушеных трав. Я всё ещё был в Лаго. Всего в нескольких кварталах от Юки... Справа от меня молодой человек стоял за потертым деревянным прилавком, его осанка была прямой, но расслабленной. Он передавал небольшой мешочек сахара пожилой женщине. Его движения были эффективными, но вежливыми. — Спасибо за покупку, мэм. Заходите ещё, если понадобится что-то ещё, — сказал он с легким поклоном, голос ровный и мягкий. Как и ожидалось. Я шагнул ближе, привлеченный знакомыми чертами лица. Мужчина был одет в простую практичную одежду — льняную рубашку, жилет и небольшую кепку, скрывавшую большую часть волос. Но я видел, как они выглядывают из-под ткани — слабый, характерный оттенок фиолетового. — Широ. Она привела сюда всех троих? Его лицо не сильно изменилось. Те же острые черты, только более взрослые, и то же спокойное поведение. Но было что-то другое, что-то более мягкое в том, как он улыбался покупателям и как двигался в этой обстановке. Я вспомнил наш последний спарринг в Белой Комнате. ... ... ... — Можно тебя на пару слов? Молчание последних месяцев было нарушено, когда Широ прошептал мне на ухо. Я подумал, что это ментальная атака, но он полностью прекратил двигаться. — Прошло много-много лет с тех пор, как я в последний раз побеждал тебя в дзюдо, верно? — Верно. Я побеждал начиная со второго раунда после того, как проиграл свой самый первый бой. — Бокс, каратэ, джит кун до – везде одно и то же. Я выигрываю первые один или два боя, но как только ты переворачиваешь ситуацию, я ничего не могу поделать. Ты действительно велик. Зачем он говорит это посреди такой драки? — Я хочу сказать тебе одну вещь. — ...Что? Я слушал бормотание, продолжавшееся на таком близком расстоянии, что взрослые не могли его уловить. — Я решил покинуть это учреждение. — Отсюда выходят только отсеянные. — Поэтому я собираюсь провалиться и выбраться отсюда. Если посмотреть на тенденции выбывших и взрослых, которым приходится с ними разбираться, можно представить, какие пути они выбирают. По крайней мере, меня не убьют. — Что ты будешь делать там, снаружи? Есть ли в этом смысл? — Да. Я хочу свободы. — Свободы? — Я хочу быть свободным. Хочу иметь друзей. Разве это не нормально – чувствовать подобное? Оглянись вокруг. Только я и ты. Мы будем так жить ещё больше десяти лет. Я не понимал, что имеет в виду Широ. Почему он хочет этого? — Разве тебя не волнует внешний мир? Или ты способен выдерживать эту боль изначально? У меня никогда не возникало такого интереса или сомнений. — Однобокие знания и это маленькое пространство – ты доволен этим? — По крайней мере, я не жалуюсь. Я определенно расту с каждым днем в Белой Комнате. Разве он не хочет узнать, как далеко может вырасти и каковы его пределы? Такого образования не получишь во внешнем мире. Это значит, что ты потеряешь эффективность в самосовершенствовании. — ...Ты странный. Я хочу увидеть реальный мир, а не виртуальный. Объективно говоря, я видел много детей, которых тошнило от их ограниченной жизни, но идея вылететь, потому что я больше не могу этого выносить, никогда не приходила мне в голову. — Я убедился в этом, когда Юки отсеяли. Я даже позавидовал ей. — Понятно. Если таков был ответ Широ, то мне нечего было сказать. — Я думал, ты такой же, как я. Думал, ты захочешь однажды оказаться в мире. — Прости, но я никогда об этом не думал. — ...Ясно. Я собирался попросить тебя уйти со мной... Я был уверен, что взрослые, наблюдающие за ним, не знали этого так хорошо, как я. Они не знали, что у Широ накопилось такое огромное количество чувств по поводу этого места. Между администраторами существовало устоявшееся мнение, что дети не могут знать того, чего мы им не говорили. Но реальность была такова, что были и другие люди, вроде того, кто стоял передо мной, желавшие покинуть Белую Комнату как можно скорее. Я не знал, значит ли это открытие хоть что-то, пока я остаюсь последним выстоявшим. — Я пойду вперед и увижу тебя снова когда-нибудь, Киётака. Я не ответил на его слова. Я лишь почувствовал его экстраординарную решимость. Я также ощутил решимость, которой никогда не чувствовал раньше, решимость победить меня в этой битве. Противник передо мной был не чета какому-то полуготовому взрослому. И всё же... — КХА! Атака Широ была отражена, и я нанес чистый удар. Я не мог проиграть противнику, который учился на тех же ошибках, что и я. Если он прилагал силу в 120, я прилагал 130. Если он прилагал 140, я прилагал 150. Меня не волнует комфорт Белой Комнаты или свобода снаружи. Важно то, что здесь всё ещё есть чему учиться. Пока я могу совершенствовать себя, я не должен избегать этого. Другими словами, мое интеллектуальное любопытство говорило мне оставаться в этой Белой Комнате. ... ... ... Свобода. Он выбрал её в тот день, уйдя от Белой Комнаты и её требований. А я? Я остался. Я выбрал Белую Комнату. И я продолжал выбирать её из-за... той блондинки в лохмотьях прямо рядом со мной. Я медленно выдохнул, раны на груди теперь полностью затянулись благодаря волшебному песку Имир. Широ повернулся к другому покупателю, его движения были плавными и отработанными, голос вежливым, когда он отвечал на вопрос о цене чайных листьев. Он выглядел... умиротворенным. Как долго? Прежде чем я успел озвучить вопрос, ответ появился передо мной — ещё один слабый, призрачный отпечаток в воздухе. 828. Я моргнул. — Двадцать два года, — прошептал я. Мой взгляд сместился на Широ, продолжавшего работу. Двадцать два года. Он пробыл здесь гораздо дольше, чем Юки. Дольше, чем я. В голове начала формироваться теория. Юки была здесь семь лет. Широ — двадцать два. Я провел пять. Но было что-то отличное — что-то в их возрасте. Я внимательно изучил Широ, отмечая едва уловимую юношескую резкость черт и энергию в движениях. Он выглядел как человек, которому едва за двадцать, но он не постарел естественным образом в этом мире. Его откатили назад — физически, по крайней мере. Неужели Имир экспериментировала? Идея ворочалась в голове, как пазл, медленно встающий на место. Широ, должно быть, был её первым подопытным. Если он прибыл двадцать два года назад, то его тело было регрессировано полностью — до младенчества. Ему дали возможность вырасти заново, прожить совершенно новую жизнь, пусть и спроектированную рукой Имир. Это была... свобода в каком-то смысле... начать сначала. Юки, с другой стороны, откатили гораздо меньше. Возможно, до порога подросткового возраста — около двенадцати. Она провела здесь семь лет, значит, сейчас ей девятнадцать. И я... Я посмотрел на свои руки. Мое тело тоже подверглось регрессии, но только до меня четырнадцатилетнего — момента в жизни, когда я был на пике физической формы. Я провел здесь пять лет. Значит, мне тоже девятнадцать. Физически. Но ментально... мы все были гораздо старше, чем казались. Широ, Юки и я были чужаками в этом мире в том смысле, который никто другой не мог понять. — ... Какова цель всего этого? — Имир, — сказал я, голос спокойный, но твердый. — Покажи мне их предков. Их воспоминания. Она слегка наклонила голову, её пустое выражение не изменилось. Но затем пространство вокруг снова сдвинулось. Лавка растворилась, сменившись вращающимся вихрем образов — вспышки людей, мест и фрагментов жизней. Я не моргал, заставляя себя впитывать всё. Сначала родословная Широ. Его предки были элдийцами. Я наблюдал, как его бабушка и дедушка бежали от преследований, их лица осунулись от отчаяния, когда они пересекали море в Хизуру. Там они пустили глубокие корни, пряча свою родословную у всех на виду. Спустя поколения их семья бесшовно влилась в общество Хизуру, а затем и Марли. Воспоминания переключились на Юки. Её история была пугающе похожей. Элдийские прадеды бежали в Хизуру. Поколения тщательной маскировки. У них были семьи, которые неустанно работали, чтобы стереть свое прошлое, их выживание зависело от того, чтобы стать невидимками. А затем было их настоящее, или скорее... их новые жизни. И семьи Широ, и Юки казались счастливыми, даже обычными. Широ, будучи ребенком, бегал по полям с братьями и сестрами, его смех эхом разносился под солнцем. Юки сидит за низким деревянным столом с родителями, делясь тихими разговорами за чаем. Сцена замедлилась. Если она привела меня сюда, почему она не могла дать мне этого? Далее мне показали их боль. Как их семьи в настоящем справлялись с открытием их элдийского происхождения. Семья Широ разлетелась на тысячи осколков, разорванная и разбросанная по миру. Некоторых даже отправили в лагеря для интернированных. У Юки было похоже, хотя её семья решила рискнуть и бежать через Хизуру, чтобы избежать возможных преследований. Воспоминания Юки показали мне её решение бежать в Марли, в самое сердце гонений, чтобы искать работу, а также... Именно там она встретила Широ в Лаго и... Начала косвенно работать со мной и... О... Я сузил глаза. Что-то в этом ощущалось... неправильным. Слишком идеально. Слишком тщательно прописано. Воспоминания угасли, оставив меня снова в бесконечной глади песка, с молчаливо стоящей на коленях рядом Имир. Я повернулся к ней. — Их истории одинаковы. Почти идентичны. И всё кажется слишком идеальным, чтобы быть совпадением. ...Может ли быть, что... Она контролировала их? Её лицо ничего не выражало, как обычно. Если она не собирается ничего говорить, я буду давить дальше. — Покажи мне состав моей крови. Если Широ и Юки были элдийского происхождения, то что насчет меня? Был ли я просто ещё одной фигурой в эксперименте Имир? Ещё одним субъектом, измененным и переписанным для её целей? Она не пошевелилась. Вместо этого её взгляд опустился в землю, словно у ребенка, которого поймали на шалости. — ... — ... Я тихо вздохнул. — Ты не хочешь мне говорить, так? Или... Ты не способна это сделать. Её молчание было достаточным ответом. Всё же мои мысли неслись дальше. Если тела Широ и Юки были модифицированы в процессе переноса, не будет натяжкой предположить, что мое тоже. Но во мне было что-то другое. Что-то, что Имир не хотела — или не могла — объяснить. Аномалия. Мысль повисла тяжелым грузом, когда мой взгляд снова упал на неё. Её детская реакция на мой вопрос, то, как она отказывалась встретиться со мной взглядом... А затем, словно искра во тьме, всё встало на свои места. — Ты – Первый Титан... Её взгляд медленно поднялся, чтобы встретиться с моим. — Основатель... Имир Фриц, — пробормотал я. Её молчание повисло в воздухе, но оно было ожидаемым. Она не собиралась поправлять меня, потому что я не ошибался. Мое лицо вернулось к нейтральному выражению, пока я обрабатывал последствия. Имир Фриц, Первая из всех Титанов, каким-то образом обладала силой дотягиваться через реальности, выдергивая таких людей, как я — как Широ и Юки — из совершенно других миров. Не только это, но у неё была способность изменять наши тела, возвращая их в более молодое состояние, оставляя разум нетронутым. Но зачем? Мои пальцы коснулись груди, где сердце снова начало биться. Медленно. Ощущение было чужеродным и неправильным, словно тело всё ещё привыкало к новому органу. Зачем Основателю — тому, у кого нет причин заботиться обо мне, тому, кто не имеет связи с моей родословной — затягивать меня сюда? Элдийская кровь текла в венах Юки, в венах Широ. Но я? Я был чужаком. Аномалией. Я был особенным. Мои глаза скользнули к песку у наших ног. Это было странно, даже завораживающе — как им можно было манипулировать практически во что угодно. Я не знал, как Имир делала это, но, возможно, требовалась лишь толика визуализации. В конце концов, она смогла восстановить мои разорванные органы... Я присел, зачерпывая горсть, чувствуя, как грубая текстура пересыпается в ладони. Идея мелькнула в голове. Я сжал песок, тщательно придавая ему форму. Медленно, осознанно, я начал лепить фигуру — фигуры — уменьшенную версию себя, не старше девяти лет. Каждое движение было точным, песок обретал форму под кончиками пальцев. Я сделал несколько версий себя. От 9 до 19 лет. Имир стояла молча, наблюдая за мной без вопросов или неуверенности. Словно кукла. Закончив, я встал, отряхивая остатки песка с рук. Маленькие фигурки моего младшего «я» стояли у моих ног, пугающе совершенные в деталях. — Отправь этих двоих к ним, — сказал я, взглянув на Имир. — К Юки и Широ. Пусть увидят их. Пусть увидят меня. Остальных я приберегу на потом. Она кивнула, шагнув вперед. Воздух замерцал, и фигуры начали растворяться, втягиваясь в сторону массивного светящегося дерева вдали. Их формы исказились и скрутились, пока их не засосало в основание дерева, где они исчезли окончательно. Я мгновение смотрел на дерево, его свет отбрасывал длинные тени на бесконечную гладь песка. Пути... Таково было название этого места... — Интригует, — пробормотал я себе под нос. — Всё это... просто песок. И всё же он может стать чем угодно. Мой взгляд вернулся к Имир, стоявшей неподвижно. Её присутствие было подобно тени, задержавшейся у моего бока. — ... — ... Сомнений больше не было. Она чего-то хотела от меня. Эта сила, эта связь — для этого была причина. И тот факт, что я не был элдийцем, но всё же мог взаимодействовать с ней и отдавать ей приказы, означал: что бы ей ни было нужно, это было чем-то, что мог выполнить только я. Я посмотрел в её безжизненные глаза и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было почти забавно. При всей её мощи, всем её влиянии на жизнь и смерть, Имир всё ещё была привязана ко мне. Чем бы ни была эта связь между нами, она означала одно превыше всего. — Мне не нужно бояться смерти, — прошептал я ей. — Неважно, сколько ошибок я совершу. Насколько безрассудным буду. Потому что ты всегда вернешь меня обратно. Я присел до её уровня и пристально посмотрел на неё. — Разве это не так? Она не ответила, но ей и не нужно было. Её цели теперь были моими целями. Чего бы она ни хотела, что бы ей ни было нужно — она будет слушать меня. У неё не было выбора. Это... и была власть. Она не смогла найти удовлетворения в результатах с Юки и Широ, даже контролируя их судьбы. Поэтому, когда она отправила меня сюда... Я изучал Имир ещё мгновение, выражение моего лица стало жестче. ...Имир Фриц превратила себя в мой инструмент. Я выпрямился, стряхивая оставшийся песок с ладоней. Мой голос был ровным и властным, когда я отдал следующий приказ. — Верни меня к жизни. Имир не колебалась. Она опустилась на колени, руки погрузились в песок. Земля под нами задрожала, частицы закружились и завертелись с напором. Дерево вдали засветилось ярче, его свет разлился по бесконечному пространству. Песок поднялся вокруг меня, заключая тело в кокон. Я почувствовал, как его тепло просачивается в кожу, энергия течет сквозь меня подобно медленному огню. Грудь сжалась, когда биение сердца стало сильнее, быстрее, каждый пульс резонировал через всё мое существо. Похоже, в итоге всё сложилось. Я так и знал. Этот ребёнок — Бог. И Бог хочет, чтобы я был здесь, в этом мире. Она сделает всё, чтобы сохранить мне жизнь, пока я продолжаю идти по этому пути. Всё, что мне было нужно — это подтверждение того, что... Всё идёт по плану. ‎ ‎ Ту-дум. ‎ ‎ Ту-дум. ‎ ‎ Ту-дум. Мои глаза резко распахнулись. Меня окружала непроглядная тьма. Я поднял руку, чувствуя текстуру дерева всего в нескольких дюймах от лица. Гладкое, отполированное. Пальцы скользнули по поверхности, нащупывая витиеватую резьбу, врезанную в волокна древесины. Гроб. Верно, я ведь должен быть мёртв. Сколько времени прошло с момента моей смерти? Определенно не слишком много, иначе я бы уже вонял как разлагающийся труп. Или... когда Имир исцелила меня, она избавила тело от смрада. Я уронил руку вдоль тела, медленно выдыхая. Похоже, у того, кто меня хоронил, был хороший вкус. Высококачественная работа, скорее всего, сделано на заказ. Странная деталь, чтобы обращать на неё внимание, но в подобной ситуации именно детали позволяют сохранить остроту ума. Впрочем, долго наслаждаться этим я не мог. Были проблемы посерьёзнее. Запас воздуха ограничен, и я погребён глубоко под землёй. Хоть я уже и испытал ощущения смерти, мне бы не хотелось пережить это снова. Поправив правую руку, я расположил её у груди; тесное пространство заставляло меня неловко сжаться. Кулак замер в дюйме от крышки гроба. Материал не имел значения — дерево, металл, что угодно может сломаться при должном усилии. Костяшки пальцев напряглись. Удар. Первый удар гулко отозвался в замкнутом пространстве. Удар. Треск. Моя рука слегка сместилась, заходя на новый замах. Удар. Щепки. Сквозь трещины посыпалась земля, рыхлая почва сверху начала просачиваться тонкими струйками. Почти... Я сделал паузу, позволяя дыханию выровняться, пока земля заполняла гроб, давя на ноги и грудь. Время было на исходе. Мои движения стали быстрее, резче. Удар. Треск. ХРУСТ. Крышка поддалась, проламываясь внутрь, и тяжесть земли сверху обрушилась в гроб, подобно лавине. Моё лицо и грудь были погребены за секунды, почва давила на ребра, перекрывая дыхание. Я извернулся всем телом, используя руки, чтобы толкаться вверх, разгребая рыхлый грунт. Он лип к пальцам, холодный и влажный. Каждое моё движение было выверенным, ноги упирались в осыпающуюся землю, не давая ей сковать меня на месте. Моя рука первой прорвалась наружу, коснувшись открытого воздуха. Прохладный ночной ветерок овеял кожу. Он был резким и кусачим по сравнению с остаточным теплом, скопившимся в могиле. С последним рывком я вытянул себя наверх; торс показался над поверхностью, земля комьями облепила мой костюм. Ухватившись за край могилы, я выбрался наружу и рухнул на траву. Я сделал глубокий вдох, холодный воздух наполнил легкие. Вкус почвы остался на языке, и я сплюнул на землю, стряхивая грязь с лица. Ночь была тихой. Небо над головой раскинулось полотном из звезд, их тусклый свет едва освещал окрестности. Ах, сегодня суперлуние. Я медленно сел, проводя рукой по костюму. Ткань, когда-то чистая и отглаженная, теперь была в пятнах и помята. Я тихо вздохнул, стряхивая землю с рукавов. — Они похоронили меня в костюме, — пробормотал я. — Как предусмотрительно. Встав, я отряхнулся, насколько это было возможно. Могила подо мной была свежей, её края резко выделялись на фоне темной земли. Это значит, что мои похороны состоялись совсем недавно, что играло мне на руку. Глаза сканировали местность. Ряды похожих могил уходили вдаль, их надгробия слабо виднелись в лунном свете. Меня похоронили в месте для знати? О чем думала Хистория? Я поправил воротник, делая ещё один глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Они должны быть здесь, — прошептал я, оглядываясь. Словно по команде, вдали появилось слабое свечение фонарей; свет подрагивал по мере приближения темных фигур. Я выпрямился, стряхивая последние крохи земли с рукавов. Ветер шелестел травой, донося тихий ропот приближающихся людей. С моих губ сорвалось слабое, довольное хмыканье. — Как раз вовремя. Их было девятеро. Во главе группы стоял человек, облаченный в красное; его одеяние было богатым и броским на фоне тьмы. Сутана, которую он носил, свисала с царственной тяжестью, её алая ткань грациозно спадала до земли. Тринадцать пуговиц сбегали вниз по груди, а красный кушак опоясывал талию. На голове покоилась дзуккетто — маленькая шапочка соответствующего цвета. За ним следовали восемь других, их одеяния были менее вычурными, но всё же несли в себе торжественность, подобающую их сану. Среди них я заметил Пастора Ника; на его знакомом лице лежала печать усталости, которую я помнил по нашим прежним встречам. Остальные, хоть и безымянные для меня, держались с похожим благоговением. Они остановились в нескольких шагах от меня, осторожно поставив фонари на землю. Человек в красном — Кардинал Лотарио де Конти, если мне не изменяла память, — шагнул вперед. Я ничего не сказал, встретив его взгляд, когда он остановился передо мной. Его лицо, потрепанное возрастом и опытом, не выражало ничего, кроме трепета. Затем он опустился на одно колено. Тихий шелест ткани наполнил воздух, когда он склонил голову, потянувшись к моей руке. Его пальцы, твердые, но дрожащие от сдерживаемых эмоций, сжали её. Губы коснулись тыльной стороны моей ладони почти неощутимым поцелуем. — Мой Лорд, — произнес он, и голос его был глубоким и твердым. Позади него остальная свита опустилась на колени в унисон, приложив руки к сердцам единым плавным движением. Их голоса прозвучали слитно, торжественно: — Мой Лорд. Я изучал их мгновение; их почтение сквозило в каждом движении. Лотарио оставался на месте, склонив голову, ожидая. — Встаньте, — сказал я спокойным голосом, нарушая тишину. Лотарио медленно выдохнул, поднимаясь во весь рост. Остальные последовали его примеру, вставая в тишине, не сводя с меня глаз. Я позволил тишине повисеть еще мгновение, прежде чем мой взгляд скользнул к могиле. Среди взрыхленной почвы стояли маленькие горшки с цветами, в каждом из которых была роза. Цветы, яркие на фоне темной земли, говорили о традициях. Это зрелище принадлежало моему старому миру, знакомый жест из католических похоронных обрядов. Взгляд Лотарио оставался прикованным ко мне, но я уловил едва заметное напряжение в его плечах, пока он ждал моих слов. — Как долго я был мертв? — спросил я, нарушая молчание. — И готовит ли Разведкорпус ответный удар? Его губы сжались на краткий миг, прежде чем он ответил. — Три дня, мой Лорд, — произнес он с убеждением. — Это чудо за гранью нашего понимания. То, что Богиня Имир благословила нас вашим воскрешением... — Он замолчал, тень чего-то – возможно, изумления – мелькнула на его лице, прежде чем он снова взял себя в руки. — Что касается Разведкорпуса, — продолжил он, — они в смятении. Их сильнейшие солдаты выведены из строя, а репутация рухнула после того, как их публично увидели нападающими на вас. Единственный способ для них восстановить репутацию – личное помилование от Её Величества Королевы или от вас, мой Лорд, хотя первая... сейчас переживает личные трудности. Похоже, Хистория плохо переносит мою кончину. Он сделал паузу, и его тон немного смягчился, словно он сообщал хорошие новости. — Согласно вашим инструкциям, Хистория была коронована как Королева Стен. Военные присутствовали, но их участие было чисто церемониальным. Именно я возложил корону на её голову. Я слегка сузил глаза, обдумывая его слова. Действия Лотарио создали прецедент — тот, который гарантировал, что Культ Стен сохранит решающую роль в коронации монарха. Это был не просто политический символизм; это был преднамеренный акт, связывающий авторитет института с троном. Наподобие того, как монархи Соединенного Королевства связывают себя с Церковью Англии, я свяжу Культ Стен с институтом Короля Стен, и, следовательно... «Власть» Хистории будет абсолютной. — Хорошо, — сказал я наконец ровным голосом. — Вы отлично справились. Все вы. — Ваша воля – наш долг, мой Лорд, — тихо ответил он. Я слегка повернулся, бросив взгляд на могилу с аккуратно расставленными розами, прежде чем продолжить. — У меня сложилось впечатление, что Энни Леонхарт, несмотря на то, что она помогала Разведкорпусу в их попытке убить меня, в конечном итоге должна была предстать перед судом. Лотарио выпрямился, сцепив руки перед собой, и заговорил: — Культ Стен присутствовал там, как и подобает нашему положению в вопросах огромной важности для Королевства. Суд был спорным, как вы и могли ожидать. Я смотрел на него без слов, ожидая подробностей. — Было много дебатов, — продолжил Лотарио. — Ваше предложение – сделка, которую вы обрисовали во время миссии по спасению Эрена Йегера, – было выдвинуто на обсуждение. Обменять Энни, Женскую особь, на Имир. — Я помню это. Лотарио кивнул. — Да, мой Лорд. Фракция внутри военных выступила против сделки. Они поставили под сомнение необходимость чтить слова человека, которого считали мертвым. Ваша смерть дала им повод отмахнуться от вашей мудрости. — Недальновидно... — Они также утверждали, — добавил Лотарио, и голос его напрягся, — что Энни Леонхарт должна быть казнена за свои преступления. Они называли это справедливостью за потерянные жизни. Понятно. Они не видели общей картины и вместо этого были сосредоточены на мести Женской особи. По сути, они не хотели, чтобы их Королева была счастлива. А если их Королева не будет счастлива, и они проигнорируют желания Королевы... Все их действия утратят легитимность. — Их аргументы вызвали... хаос, — признал Лотарио, его самообладание впервые пошатнулось. — Церковь защищала вас, разумеется. Яростно. Идти против ваших слов, мой Лорд, значило идти не только против воли Церкви, но и против воли самой Королевы Хистории. И... — Его глаза потемнели. — Мы напомнили им, что такое неповиновение может быть истолковано как измена – сговор с вторгшимися Титанами, Бронированным и Колоссальным. — Хм. Лотарио снова кивнул. — Мы не разбрасывались этим словом легкомысленно, мой Лорд. Но это было необходимо. Пастор Ник шагнул вперед и вспомнил день после Суда.

______

— Она убила сотни! — заявил один из офицеров, ударив кулаком по деревянному столу. — Само её существование – угроза человечеству. Оставлять её в живых – это не что иное, как безумие. — Безумие? — Голос пастора Ника был резким, отбрасывающим формальности. — Вы говорите не к месту. Противиться воле Аянокоджи Киётаки – значит противиться воле самой Королевы Хистории. Вы обвиняете Королеву в измене? — Я ничего такого не говорил, — прорычал солдат, хотя его бравада пошатнулась под взглядами других членов Культа Стен. — И всё же ваши слова выдают ваши намерения, — парировал Ник. — Мудрость нашего пророка привела нас к этому моменту. Подвергать её сомнению сейчас – значит накликать беду. — Она уже под стражей! Нужно ли напоминать, что Женская особь, не говоря уже о Аянокоджи Киётаке, причастна к смерти ТЫСЯЧ?! — выпалил офицер в ответ. — Неважно, что она помогла нам победить ОЗТО и того монстра. Вы возлагаете веру на слово мертвеца и план, который рискует всем ради... — Достаточно, — голос Хистории прорезал шум. — Этот суд – не место для мелочных споров. Сделка состоится, как и планировалось. Энни Леонхарт будет подготовлена к обмену. — Но Ваше Величество... — начал другой солдат, но его оборвал ледяной взгляд Хистории. — Вы забываетесь, — резко сказала она. — Решение принято. Энни будет жить, но только чтобы послужить цели, обозначенной Киётакой. Любое дальнейшее сопротивление этому встретит последствия.

______

Когда Ник закончил свой рассказ, я хмыкнул. — Она выросла, — пробормотал я, почти про себя. — Хотя могу лишь предположить, что внутри Хистории глубокая боль. Пастор Ник нахмурился, как и остальная свита. — Ваша эмпатия не знает границ, Мой Лорд. Только вы способны ощутить скрытую боль Её Величества. Мы слепы к тому, что видите вы, но вы снова одаряете нас своим пониманием. Я не ответил сразу, позволив его словам повиснуть в воздухе. Мой взгляд переместился с Ника на Лотарио де Конти, кардинала, стоящего во главе группы. Его выражение лица было нечитаемым, хотя поза выдавала намек на любопытство — или, возможно, неуверенность. Именно Лотарио нарушил тишину. — Каков будет ваш следующий шаг, Мой Лорд? — Его голос был твердым, но в нем звучала нотка вопроса, которую невозможно было скрыть. Я слегка повернул голову, чтобы посмотреть на него. — Мы ждем. Он слегка нахмурил брови, но не перебил. Остальные переглянулись. — Как долго? — надавил Лотарио, его тон был осторожным. — Народ... Военные... даже сама Её Величество – они наверняка захотят узнать о вашем возвращении. Не было бы разумно... — До тех пор, пока не останется пара недель до первого снега, — ровно произнес я, прерывая его. — Многое предстоит сделать, пока они всё ещё считают меня мертвым. Волна замешательства прошла по группе. Один из молодых священников неуютно пошевелился, его фонарь отбрасывал пляшущие тени на высокую траву. Хмурый взгляд Лотарио стал глубже, хотя он быстро скрыл его коротким поклоном головы. — Мой Лорд, — начал он осторожно, — если позволите... что именно должно быть сделано за это время? Её Величество Хистория, несомненно, была бы вне себя от радости из-за вашего воскрешения, хотя... возможно, и по-человечески сбита с толку. — Хистория может подождать, — сказал я просто, отмахиваясь от подразумеваемой срочности в его словах. — Есть более насущные вопросы, требующие решения в первую очередь. Лотарио поколебался, но в конце концов кивнул, хотя складка между бровей осталась. Пастор Ник, верный как всегда, не высказал возражений, хотя его руки слегка теребили друг друга, сцепленные перед собой. Я поднял взгляд к небу, на луну, висевшую низко и тяжело. Её серебряный свет заливал поле, освещая надгробия и редкие фонари свиты. Суперлуние — редкое зрелище. — Нам всё ещё нужно разобраться с предателями. ... .. . .. ... Холодный воздух кусал кожу. Ах... С момента моего воскрешения жизнь стала... тише. Освежающе тише. Без вечно бдящих глаз крыс из Стен или подозрений Военных мне было позволено снова исчезнуть в тенях. Невидимый. Неслышимый. Это возвращение к анонимности вызывало почти ностальгию. Впервые за много лет, что я пробыл здесь, я мог делать всё, что хотел. Хотя, опять же, это должно было скоро измениться. Воздух внутри был прохладнее, чем раньше, и я заметил, как ночи становятся длиннее. Зима приближалась. Пальцы скользнули по влажной каменной кладке стен, и я позволил мыслям блуждать во время ходьбы. Прошло три месяца с тех пор, как я выкарабкался из той могилы, и многое произошло. Я не бездельничал. Планы, разговоры и маневры уже были запущены. Впереди приглушенные голоса стали громче, вырывая меня из раздумий. Они были шумными и несдержанными — солдаты расслаблялись после долгого дня, без сомнений. Их грубый смех и пьяная болтовня контрастировали с в остальном тихими казармами. Я замер на полушаге, прислушиваясь к обрывкам разговора. — Ещё по одной! — крикнул кто-то, за чем последовал звон ударяющихся кружек. — Клянусь, если я услышу еще хоть одну историю про Разведкорпус... — Тише вы, или мы разбудим всю чертову казарму! — Чувак, ты тупой? Мы здесь совсем одни! Громкий взрыв хохота эхом прокатился по коридору. Я тихо вздохнул, качая головой. Их дисциплина падала, и они были пьяны. Возможно, это объяснимо после долгих месяцев напряжения, но всё равно разочаровывает. Военные потратили значительные усилия на реабилитацию своих сил, перевооружение и тренировки для подготовки к миссии по возвращению Стены Мария. Поскольку ночи становились длиннее, а год близился к концу, действовать им нужно было скоро. Время не было той роскошью, которой они располагали. Я остановился перед дверью, рука замерла прямо над грубой древесиной. На краткий миг я подумал оставить их в покое, но мысль быстро ушла. Стука будет достаточно. Тук! Тук! Я постучал костяшками по двери. Хаос внутри мгновенно прекратился, сменившись лихорадочной возней и паническим шепотом. — Кто это? — Заткнись! Просто заткнись! — Это командир? — Нет, это... просто сиди тихо! В комнате воцарилась полная тишина. Я выждал мгновение, прежде чем потянуться к ручке. Петли слегка скрипнули, когда дверь отворилась внутрь, открывая тускло освещенное пространство, набитое людьми. Солдаты застыли в полудвижении, словно пойманные за чем-то несказанно постыдным. Четырнадцать пар глаз повернулись ко мне, широко раскрытые и полные осязаемого ужаса. Я шагнул в комнату, дверь тихо щелкнула за моей спиной. Мой взгляд скользнул по группе, отмечая перевернутые кружки, разбросанные карты и спешно спрятанные бутылки контрабандного алкоголя. Тишина душила. Никто не смел пошевелиться. — Добрый вечер, — произнес я спокойно, и мой голос разрезал напряжение, словно клинок. Ужас в их глазах стал глубже. Рука одного солдата слегка дрогнула, когда он потянулся поставить кружку, но лишь опрокинул её. Жидкость разлилась по столу, но никто не посмел отреагировать. — Пожалуйста, — я вежливо жестом указал на комнату. — Не позволяйте мне прерывать вас. Солдаты обменялись безумными взглядами, их страх был настолько густым, что можно было поперхнуться. Один из них — мужчина со взлохмаченными светлыми волосами и заплетающимися движениями — сумел выдавить: — Т-ты... жив. — Возможно. Или это алкоголь с вами играет? Их глаза метнулись к разбросанным бутылкам и стаканам, но никто не ответил. Я прошел глубже в комнату, позволяя взгляду скользить по их импровизированному сборищу. Блеск металла привлек мое внимание — пистолеты, казнозарядные винтовки, карабины — каждая конструкция была мне знакома до мельчайших деталей. В конце концов, я спроектировал их сам. — Весьма внушительная коллекция, которую вы собрали, — заметил я, кивнув в сторону оружия. Некоторые из них неуютно поежились, страх был осязаем. Они были не просто солдатами — они были последними остатками моей организации ОЗТО, теми самыми людьми, что предали меня. Несложно было сложить остальное. Это были те, кто сливал информацию, создал сеть инакомыслия и в конечном итоге сговорился против меня. Их действия привели к моей смерти. И всё же я не чувствовал ни гнева, ни горечи. Их предательство было просто... неизбежным. — Скажите мне, — произнес я, нарушая тишину, — оно того стоило? Вопрос повис в воздухе, как дым. Некоторые из них обменялись отчаянными, умоляющими взглядами, в то время как другие потупили взор, бормоча обрывочные извинения или дрожащие оправдания. Но один из них, сидевший в глубине комнаты, встал. Он был менее пьян, чем остальные, его взгляд был острее, а осанка тверже. — Да, — сказал он. Его голос был твердым. Я слегка наклонил голову, заинтригованный. — Вот как? Поясни. Он расправил плечи, встретив мой взгляд с вызовом. — Ты сошел с ума. Убийство тысяч во время инцидента в Тросте – невинных людей. Это предало всё, за что стояла организация. Свобода. Вот за что мы сражались, а ты... ты превратил нас во что-то иное. В нечто чудовищное. Громкие слова для человека, замешанного в убийстве Кенни Потрошителя и его противопехотного отряда. Я изучал его мгновение, прежде чем заговорить. — Свобода любой ценой. Он слегка вздрогнул, но не отступил. — Это не было свободой. Это была... бойня. Ты потерял из виду то, чем мы должны были быть. Я шагнул ближе, небрежно сцепив руки за спиной. — Позволь спросить тебя кое-о чем, — сказал я, мой тон был размеренным, как всегда. — Разве вы не клялись в верности мне и моим идеалам? — Мы клялись в верности твоим идеалам. Не... не этому. — Нет, вы поклялись в верности и мне тоже. Разве нет? Мужчина заколебался, взглянув на остальных. Нехотя он кивнул. — И всё же, вот вы здесь, — продолжил я, — предаете того самого человека, кто дал вам средства для достижения этой свободы. — У нас не было выбора! — рявкнул он, повышая голос. — Тебе не нужно было убивать тысячи. Были другие пути – скрытные пути. Тебе не нужно было делать из них мучеников. Я приподнял бровь, наклонив голову. — Как? Его рот открылся, но слова не вышли. Он запнулся на мгновение, его бравада пошатнулась. — Продолжай, — сказал я, поощряя их бредни. — Скажи мне как. Как бы вы преуспели в свержении Королевского Собрания без Троста? Вы бы вошли маршем в столицу, объявили себя правительством и ожидали, что люди подчинятся? Думаете, они приняли бы вас как освободителей? Он стушевался, руки сжались в кулаки. — Нет, — твердо сказал я, обрывая его прежде, чем он смог собрать ответ. — Они увидели бы в нас завоевателей, террористов. Трост был единственным способом гарантировать, что люди увидят правду – коррупцию, ложь, неспособность Собрания защитить их. Это было некрасиво, но это было необходимо. В комнате снова воцарилась тишина, тяжесть моих слов опустилась на них подобно удушливому туману. — Вы говорите о свободе, — продолжил я, голос стал мягче, почти задумчивым. — Но свобода бессмысленна без средств для её достижения. Люди видят во мне спасителя, объединяющую фигуру. И если бы меня не... убрали преждевременно из уравнения, проблемы внутри Стен были бы решены. Решимость мужчины дрогнула, плечи слегка поникли. Остальные избегали моего взгляда, их лица выражали смесь вины и страха. Я тихо хмыкнул. — Это восхитительно, правда, что вы помните. Всё это, и всё же продолжаете обманывать себя. — Мои глаза скользнули к столу, где стояла полупустая бутылка ликера. — Кстати об этом, у меня пересохло в горле. Могу я выпить? Человек, который противостоял мне, напрягся, его рука метнулась к ближайшему пистолету. Он схватил его, направив ствол на меня трясущимися руками. Что ты надеешься сделать с этим? — Не... не подходи ближе! — рявкнул он. — Я не знаю, как ты здесь, как ты жив, но мы тренировались под твоим началом. Мы знаем твою тактику. Мы убьем тебя снова, если придется. Комната взорвалась активностью: остальные бросились хватать оружие, пистолеты и винтовки дрожаще уставились в мою сторону. Напряжение душило, воздух трещал от скрытой угрозы смерти. Погодите, смерти? Смерти? О, той самой штуки? — Вам не обязательно это делать. Хотя, если бы вы были так любезны сказать мне, где Эрен Йегер, я бы спустил это на тормозах. — Он спрятан, тренируется! Ты никогда его не найдешь! — Верно! Это неважно, Стенам гораздо лучше без тебя, сующего свой безумный нос в их дела! Я тяжело вздохнул, обводя взглядом комнату. — Вы сделали всё излишне сложным, — тихо сказал я. — Было бы гораздо проще, если бы вы просто покончили с собой, вместо того чтобы затягивать это. ‎

|| Разделитель текста: Восковые Крылья ||

Хистория вышла из кареты, её движения были неуверенными, несмотря на все попытки казаться собранной. Несколько министров и высокопоставленных членов Культа Стен ждали её, их позы были скованными. Впереди стоял кардинал Лотарио де Конти, его алые одежды выделялись на фоне тусклого камня дворцовых стен. Его острые глаза внимательно следили за ней, изучая каждый шаг. — Ваше Величество, — поприветствовал её Кардинал, склонив голову в простом поклоне. — Для нас честь ваше скорое прибытие. Хистория вежливо кивнула, хотя её движения казались механическими. Она взглянула на группу, их глаза внимательно следили за ней, ища любой признак слабости. Она не могла позволить им увидеть это. Когда они начали двигаться ко входу, она заметила, как министры обмениваются тревожными взглядами. Её мысли безжалостно бурлили, кружа вокруг событий утра, словно стервятники над тушей. Она всё ещё видела его лицо — Киётака, или что бы это ни было, похожее на него. Призрак. Видение. Галлюцинация. Неважно. Её шаг на мгновение сбился. «Он мертв. Он должен быть мертв. Но тогда почему его могила была осквернена, и внутри никого не оказалось? Кто-то украл тело? Это единственное логичное объяснение, я думаю. Но потом было массовое самоубийство...» — Ваше Величество, — голос кардинала Лотарио прорвался сквозь её мысли. Он подошел ближе, выражение его лица было нечитаемым в тусклом свете. — Вы в порядке? Нам проследовать на балкон? Люди ждут вас. Хистория моргнула, вопрос кардинала вернул её в настоящее. Она поняла, что её рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Быстро заставив себя расслабиться, она выпрямила спину. — Да, — сказала она. Её голос был твердым, но тише, чем она планировала. — Мы не должны заставлять людей ждать. Министры одобрительно кивнули, и Лотарио жестом пригласил группу следовать дальше. Поднимаясь по узкой лестнице, ведущей на балкон, Хистория глубоко вздохнула, пытаясь сосредоточиться. Мысли неслись вскачь. Что она вообще могла сказать, чтобы успокоить предположительно беспокойную толпу, когда у неё самой даже не было ответов? Чего они вообще от неё хотели? Её размышления прервал Лотарио, шагнувший ближе; его голос разрезал её внутренний монолог. — Ваше Величество, вы кажетесь... озабоченной. Вы здоровы? Хистория моргнула, заставляя себя сфокусироваться. — Я... — она заколебалась, подбирая правильные слова. — Я в порядке, Кардинал. Просто... устала. Кардинал внимательно изучил её, его острый взгляд задержался на мгновение. Он указал на каменные ступени, ведущие к черному входу. — Пройдемте внутрь? Толпа ждет вашего присутствия. Хистория кивнула, её шаги были размеренными, когда она следовала за ним. Другие чиновники плелись позади, их шепот был достаточно слышен, чтобы подпитывать её дискомфорт. Когда они достигли главной лестницы внутри дворца, Лотарио придвинулся ближе, идя рядом с ней с фамильярностью, которая заставляла её чувствовать и благодарность, и настороженность. — Ваше Величество, — начал он тише, — люди ищут в вас силу. Какие бы сомнения ни таились в вашем сердце, они не должны этого видеть. — Я знаю, — ответила она резче, чем намеревалась. Она внутренне поморщилась от своего тона, остановившись на вершине лестницы. Одна рука легла на холодный камень дверного проема, ведущего на балкон. — Мне... мне просто нужна минута. Лотарио слегка наклонил голову, выражение его лица оставалось нечитаемым. — Вас тревожат недавние события? — Я... — Хистория заколебалась, прежде чем выдохнуть. — Да. Я... получила тревожные новости этим утром, и они не выходят у меня из головы весь день. Лицо кардинала смягчилось понимающей улыбкой, в тоне появились отеческие нотки. — Ваше Величество, вы были коронованы после долгого и бурного времени для наших Стен. Вы поклялись принести надежду этим людям, и во многих отношениях вы уже это сделали. Но надежда – это не то, что даешь один раз и оставляешь без присмотра. Её нужно взращивать и оберегать. И да, вы будете совершать ошибки. Вы услышите неприятные вещи, и сомнения закрадутся в душу. Но вы должны помнить оставаться непоколебимой – не идеальной. — ... Хистория молчала, впитывая его слова. Он продолжил, голос стал мягче. — Вы молоды, и именно ваша молодость делает вас замечательной. Не бойтесь бремени своего положения и не позволяйте ему запереть вас в прошлом. Будьте собой и позвольте людям увидеть свою королеву такой, какая она есть: человеком, но сильным. — ... — ... Мгновение она не отвечала, мысли кружились вихрем. Наконец Лотарио заговорил снова, тон его был вопросительным, но всё же мягким. — Эта ваша тревога... связана с тем мальчиком, Киётакой? Её голова резко повернулась к нему, глаза расширились от шока. — Как... как вы узнали? Он легко усмехнулся. — Назовите это интуицией старика. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но остановилась, когда он поднял руку. — Что бы ни случилось, это уже случилось. Молитесь, чтобы его жизнь – и, следовательно, память о нем – оставались живы в сердцах тех, кто знал его положительные качества или нет. Но не позволяйте прошлому держать вас в плену. Сосредоточьтесь сейчас на настоящем. На ваших людях. Вы нужны им больше, чем когда-либо. Хистория ответила не сразу. В её разуме боролись противоречивые мысли. «Культ Стен...» Она не доверяла им с самого начала. Несмотря на их лояльность и помощь, они всё ещё были связаны со старым режимом. И всё же вот Лотарио, говорящий не как интриган или фанатик, а как кто-то, искренне предлагающий ей совет. Могла ли она позволить себе принять его? «Никаких сожалений». Никаких сожалений о тех, кого она потеряла, о тревогах, мучивших её, о бремени, которое она несла как королева. Она будет двигаться вперед. Ради людей. Лотарио, казалось, почувствовал, как её внутренняя решимость окрепла. Он склонил голову, отступая в сторону. — Я дам вам минуту, Ваше Величество. Хистория глубоко вздохнула, холодный камень дверного проема заземлял её. Она закрыла глаза, отгораживаясь от шума далекой толпы, и позволила себе еще одно мгновение уязвимости. Когда она открыла их, выражение её лица было спокойным и собранным. Она повернулась к Лотарио и твердо кивнула. — Я не заставлю их ждать.