Will’s birthday

22-03-1985 Вечер 22 марта окутал Хокинс мягким индиговым покрывалом. В доме Байерсов остались следы небольшого праздника — недоеденный торт, несколько разорванных кусочков оберточной бумаги, теплая, довольная тишина, которая наступает после общего смеха. Джойс и Джонатан тактично удалились на кухню, оставив гостиную Уилл и Вене. Уилл сидел на полу и тщательно сортировал новый набор высококачественных цветных карандашей, подаренных Джонатаном. Его счастье было тихим, устойчивым свечением, как угли в камине. Вена наблюдала за ним с дивана, ее собственное сердце нервно билось в груди. В кармане ее джинсов был маленький бархатный мешочек, содержимое которого казалось тяжелым, как гора. «Привет…»тихо сказала она, и ее голос прорезал мирную тишину. Уилл поднял глаза и сразу же улыбнулся ей. «Привет. Еще раз спасибо за новый альбом для рисования. Бумага просто идеальная.» «Я рада…» сказала она, пересев на пол рядом с ним. Она подтянула колени к груди, вдруг почувствовав себя стеснительной. «Я… у меня есть еще одна вещь. Это не совсем «подарок на день рождения». Это скорее… подарок просто потому, что ты есть ты.» Он слегка нахмурился, проникнувшись нежным любопытством. «Вена, ты не должна была…» «Я хотела.» перебила она его, и ее голос стал тверже. Она вытащила из кармана маленький мешочек и протянула его дрожащей ладонью. «Это не много. Я сама сделала.» Уилл осторожно взял мешочек, его пальцы коснулись ее рук. Он ослабил завязку и высыпал содержимое на ладонь. Это была простая, тонкая серебряная цепочка. На ней висел маленький полированный кулон — не купленный в магазине брелок, а тщательно вылепленный и отполированный кусок сплава, вероятно, найденный в какой-то старой лаборатории, который она переплавила и переделала с помощью своей силы. На его гладкой поверхности были выгравированы две буквы чистыми, четкими линиями: W&V. Амперсанд был закручен в виде защитного узла. Он долго молчал, проводя большим пальцем по выгравированным буквам. Когда он поднял глаза, его взгляд был блестящим. «Это медь. Она… проводит тепло. И я… я соединила их своим огнем. Не страшным.» поспешно добавила она. «Не страшным. Небольшим и точным. Так что он всегда будет теплым. Как… как напоминание. О том, что ты в безопасности. О том, что мы связаны…» Она запнулась, слова неловко вырывались из ее уст. Уилл поднял взгляд с кулона на ее лицо, его глаза блестели. Без единого слова он стал возиться с застежкой. Она подошла, чтобы помочь, и ее пальцы коснулись его шеи, когда она застегивала кулон. Кулон оказался чуть ниже его ключицы, маленький теплый груз на его коже. Он посмотрел на него, потом снова на нее, и чистая, неприкрытая радость в его выражении лица заставила ее затаить дыхание. «Это самое удивительное, что я когда-либо видел…» сказал он, и его голос задрожал. «Есть… вторая часть.» сказала Вена, теряя смелость. Она достала сложенную бумагу. «Это не очень хорошо. Я не писательница. Но… я постаралась.» Она развернула бумагу, руки ее дрожали. Она не могла смотреть на него, поэтому смотрела на свой дрожащий почерк на странице и начала читать тихим, но четким голосом в тишине форта: «Для Уилла, Рисующего Свет» Мой мир был чёрно-белым штрихом, Рисунком страха в тёмный мрак, Где цифра вместо имени — знак, Холодной и жёсткою клеткой всяк. Но появился мальчик, не тушь, А красками упрямой доброты, Кто взял за руку странную глушь И предложил ей укрыться от тщеты. Твой карандаш чертит контуры правды Под тенью, что за гранью всех потерь. Ты нарисовал дверь во тьму И научил моё сердце биться теперь Ты — художник рассвета, что тень Золотыми оттенками наполнил сполна, Тихая сила, что латает день, История теплее, что будет рассказана Ты — тот, кто рисует самые зори, Кто золотит ночные глубины цветом, Тихое мужество, что лечит разрывы, Более тёплый сюжет, ставший светом. Так прими же цепочку — простую черту, Серебряную связь, что прочна и нежна. Мой якорь в самой спокойной из вод, Моё самое яркое небо — любовь к тебе одна. Она закончила, и последнее слово зависло в воздухе. Наконец она осмелилась поднять глаза. Уилл стоял совершенно неподвижно, слёзы прокладывали чистые дорожки по бледным веснушкам на его щеках. Он плакал не от печали; это был подавленный, безмолвный плач человека, которого действительно увидели. Он не говорил. Он не мог. Он протянул руку, обхватил её щеку ладонью, большим пальцем смахнул слезу, которую она даже не заметила. Он наклонился и поцеловал её, поцелуй, в котором чувствовались соль, солнечный свет и такое глубокое понимание, что казалось вечным. Это было благодарностью, обещанием и стихотворением. Когда они расстались, он прижался лбом к ее лбу, и прохладная медь кулона, лежащего между ними, уже согрелась от его кожи. «Ты видишь… меня…» наконец прошептал он, повторяя её последнюю фразу и возвращая ей эти слова как самый великий подарок, который она могла когда-либо получить. В крепости из палок, с самодельной цепочкой и неуклюжим, но совершенным стихотворением, они углубили свою связь не громкими заявлениями, а бесстрашным подношением своих самых уязвимых, созданных ими самими «я».