Глава 6. Всего лишь шутка на вечеринке

      День рождения Рона прокрался между сотней других дел, которые Гермиона предпочла бы сделать, но она напомнила себе, что было бы неплохо оказаться в окружении друзей (плюс Пэнси). После рождения ребёнка, скорее всего, у Рона совсем не останется свободного времени.              Ей нужно переосмыслить всё это.              Для неё, Гарри и Рона это отличная возможность провести время вместе. Для неё это шанс показать, что она действительно не против союза Уизли и Паркинсон; на свадьбе Гермиона вела себя грубо.              Ей нужно загладить свою вину.              Поэтому, когда Рон сказал, что Пэнси устраивает небольшую вечеринку в их новом доме, Гермиона знала, что пойдёт туда с большим энтузиазмом.              Она будет той поддерживающей, доброй и открытой подругой, которая нужна в данной ситуации.              Она сможет это сделать.              Они купили (очень милый, честно говоря) дом в волшебной коммуне к западу от Хэмпшира, и это был первый раз, когда они пригласили друзей и родственников.              Гермиона, конечно, уже видела его. Она осмотрела его сама всего через день после того, как Рон упомянул, что они думают купить его.              Она знала, что Рон взял бы её с собой, если бы она попросила, но, честно говоря, ей казалось немного неуместным требовать от молодожёна показать бывшей девушке его новый семейный дом.       Так что она справилась сама.              Гермиона не сообщила им, что побывала в доме, поскольку в таком случае ей пришлось бы признаться, что она три дня подряд (тайком) преследовала их агента по недвижимости, пока тот не согласился показать ей дом (также тайно).              И дело не в том, что она считала, что Рон не сможет выбрать и купить дом без её помощи! Конечно, он сможет. Просто... если бы что-то пошло не так, а она даже не потрудилась заглянуть туда, то какая бы она была тогда подруга?              Это вопрос, который не требовал ответа, потому что она хорошая подруга.              Она уверена в этом.              Какой смысл быть человеком с высокими моральными принципами и склонностью к педантичности (и неумолимости, как она где-то вычитала), если она не может использовать эти качества, чтобы убедиться, что её друг не вкладывает свои сбережения в ветхую лачугу.              Как оказалось, они выбрали прекрасный дом. Четыре спальни, прочный красный кирпич, большие окна и деревянные балки на сводчатых потолках. Он был одновременно просторным и уютным, с необработанными стенами из известняка и терракотовой плиткой повсюду.              Сзади дома располагались довольно просторные огороженный сад и патио... достаточно большие, чтобы дети могли бегать и играть, но в то же время достаточно маленькие, чтобы за ними можно было следить без помощи шпионов-гномов. За садом было поле, граничащее с небольшим лесом, идеально подходящее для исследований и игр в приключения.              Для Рона это выглядело чересчур изысканным, а для Пэнси — слишком простым (как полагала Гермиона), и поэтому вышло идеально.                     После свадьбы и медового месяца Рон отправил Гермионе сову с предложением встретиться. Она была ему благодарна, так как не могла поговорить с ним с тех пор, как случилась эта катастрофа, предшествовавшая его бракосочетанию. Она подробно зафиксировала всё, чем её поведение разочаровало его, и подготовила объяснения, что на его месте она была бы так же расстроена.              Но усилия оказались напрасными.              Когда она вошла в «Флориан Фортескью», Рона нигде не было видно.              Зато там была Пэнси.              Гермиона замерла, уставившись на сидящую за столом женщину с чёрными как смоль волосами. В помещении больше никого не было, поэтому Гермиона не могла тихонько выскользнуть и прикинуться больной!              Пэнси сложила руки перед собой, а на столе стояли две вазочки с мороженым.              — Я боялась, что ты не придёшь, если я приглашу тебя, — объяснила Пэнси, предлагая сесть, пока Гермиона стояла как вкопанная в трёх шагах от входа.              Двадцать разных мыслей одновременно пронеслись в голове Гермионы, но она заставила себя сделать шаг, потом ещё один, и вскоре неуклюже опустилась на стул напротив Пэнси.              Пэнси слышала, что Гермиона сказала Рону на свадьбе? Рон рассказал ей? Или Малфой? Она заманила Гермиону сюда, чтобы сообщить, что Рон больше не будет частью её жизни? Чтобы Гермиона держалась от него подальше?              Ей стало плохо.              Она не могла больше никого потерять.              — Рон сказал, чтобы я заказала тебе это, — заявила Пэнси, подвинув тарелку с шариком мороженого с изюмом и ромом.              Гермиона уставилась в вазочку.              — Разве не это ты предпочитаешь? — спросила Пэнси, вытянув шею, чтобы привлечь внимание официанта в красно-белой полосатой форме за кассой.              — Я действительно люблю его, — ответила Гермиона. — Я знаю, что это кажется немного... слишком взрослым. Но...              — Когда он посоветовал мне взять ром с изюмом, я подумала про себя... фу, — призналась Пэнси. — Но потом я пришла сюда пораньше и сидела здесь рядом с порцией в ожидании тебя. И, честно говоря, я его попробовала.              — О, — Гермиона бросила взгляд на идеальный шарик, на котором не было ни одной вмятинки.              — Он меня так манил, — вздохнула Пэнси. — Съела всё до последней ложки. Пришлось заказать тебе ещё одну порцию, а себе взяла ванильное, чтобы не поддаваться алкогольному соблазну. Официант сказал, что алкоголя в нём совсем немного, но лучше не рисковать.              — О, я уверена, что ты в порядке.              Пэнси посмотрела на свою пиалу.              — Невозможно остановиться.              — Очень насыщенный вкус, — кивнула Гермиона, не зная, как продолжить разговор.              — Действительно.              — Верно.              Она отправила ложку с мороженым в рот под пристальным взглядом Пэнси. Гермиона была уверена, что, если десерт будет отравлен, она сможет достаточно быстро наложить нейтрализующее заклинание.              Мысли о подобном предательстве вынудили её слишком долго держать мороженое во рту, и череп разрывался от боли, вызванной замораживанием мозгов. Она изо всех сил старалась сохранять самообладание, но в течение примерно четырёх секунд это было почти невыносимо.              — Ты в порядке? — спросила Пэнси. — Я не отравила его.              Она чуть не подавилась, отмахиваясь от неё.              — Конечно, нет. Мозг замёрз.              Пэнси кивнула, помешивая растаявшие остатки, собравшиеся на дне её миски.              — Пэнси, — осмелилась спросить Гермиона. — Почему ты меня сюда позвала?              — Хорошо, да, — она отодвинула миску в сторону и сложила руки. — В последнее время я стараюсь воплощать в себе дух зрелой, рациональной женщины. Я знаю, что в общем и целом мы ещё довольно молоды... но я замужем. Летом у меня будет ребёнок. Думаю, пора начать вести себя так, чтобы завтрашний день был лучше, а не предполагать, что завтрашнего дня может и не быть.              Гермиона не знала, как реагировать на такое признание.              — Думаю, мне было бы очень легко раствориться в прошлом и всём, что я сделала, и прозябать, как это делают мои друзья... но я не могу. На меня рассчитывают люди. У меня теперь есть семья.              — Хорошо…              — И я полагаю, что мне нужно с тобой поговорить, прояснить ситуацию, чтобы мы могли двигаться дальше. Потому что ты важна для Рона, и я считаю, что нам лучше сделать всё возможное, чтобы сохранить подобные отношения. Никогда не знаешь, что может случиться.              Её голос звучал твёрдо и бескомпромиссно, но Гермиона почувствовала в нём нотку нежности, когда Пэнси притянула мороженое и начала его есть.              — Я так рада, что ты согласилась прийти. Я не могу пить кофе, который люблю, и никакого алкоголя... но мороженое разрешено, — сказала Пэнси, на мгновение закрыв глаз и положив в рот довольно большой кусок. — Переусердствовала, видимо.              Гермиона могла только кивнуть. Ей не удавалось произнести ни слова, поэтому она продолжала есть.              Они молча проглотили несколько ложек мороженого, прежде чем Пэнси снова заговорила.              — Я знаю, что я тебе не очень нравлюсь, — вздохнула она. — И я это понимаю, и в основном это чувство было полностью взаимным.              — Было, но больше нет? — Гермиона не смогла сдержать улыбку. — Я ценю твою откровенность.              — Какой смысл лгать? Мы обе были там, в школе. — Пэнси снова откусила большой кусок и подняла палец, наполовину пережёвывая, наполовину раскатывая мороженое во рту, пока оно таяло. — Мне нужно откусывать поменьше, не знаю, что со мной не так.              Гермиона, проявив, по её мнению, максимальную зрелость, не стала использовать такую лёгкую мишень для шутки.              А затем почувствовала себя несколько неловко за то, что подумала об этом.              Пэнси протянула руку. Она оказалась более зрелой. Она — та, кто повзрослел, пошёл дальше и решил стать лучшим человеком.              А что делает Гермиона?              — И думаю, что избавлю тебя от слезливой истории о том, как я росла с родителями, которые имели определённые взгляды, определённую точку зрения, — продолжила Пэнси. — История стара как мир и совершенно неоригинальна в этих краях.              — Действительно, — кивнула Гермиона, глядя в свою миску и ковыряя кусочки изюма в мороженом.              — Не думаю, что извинения за моё поведение в школе принесут пользу кому-либо из нас, но если ты хочешь или нуждаешься в них, я скажу следующее: прости, что я была полной сволочью по отношению к тебе и твоим друзьям при любой возможности.              — Спасибо. — Гермиона отложила ложку, а потом снова взяла её. Она нервничала и не знала, что делать с руками. — Я знаю, что и я не была безгрешна. Думаю, в то время я считала себя кем-то вроде жертвы, но я была жестока по отношению к тебе. Прости меня.              — Я бы вела себя отвратительно независимо от твоего отношения, так что не беспокойся об этом, — заверила её Пэнси. Её блестящие чёрные волосы были наполовину зачёсаны вверх и закручены в небольшой узел на макушке, а остальная часть спадала на длинную изящную шею. Чёлка была откинута в стороны.              У неё были поразительные карие глаза. Золотистый цвет вокруг радужной оболочки, переходящий в зелёный, а по краям — в коричневый. Кремовая кожа, без единой веснушки. Гермиона задалась вопросом, как будет выглядеть их ребёнок; насколько сильны могут быть рыжие гены?              — Я хочу быть другой теперь. — Пэнси посмотрела в окно на десятки людей, медленно бродящих по переулку, с опущенными глазами и застёгнутыми на груди плащами. — Честно говоря, я думаю, что я и так другая, но остальные могут не согласиться. По крайней мере, я стараюсь быть другой. Осознание тёмных и горьких сторон моей личности и того, почему они заставляют меня чувствовать себя стервой, каким-то образом поможет мне их исправить. Механизмы защиты, неуверенность... страхи. Ты и так всё об этом знаешь.              — Нет, продолжай, я никогда не слышала о таком, — Гермиона подняла брови в удивлении.              — Ты довольно остроумна, Грейнджер.              — Не знаю, настолько ли я остроумна. — Она заставила себя посмотреть Пэнси в глаза. — Я не могу не думать, что это очень смело и очень зрело с твоей стороны, Пэнси. Я бы сама так не поступила.              — Я могу быть немного упрямой, когда что-то задумала, — признала Пэнси. — Не знаю. Я начинаю понимать, что если мы не выскажем всё, что на душе, и не пройдём через это, то в конце концов будем испытывать только сожаление. И какой в этом смысл? Мы уже достаточно пережили. Мы так много потеряли.              — Согласна. И я знаю, что ты дружила с Парвати и с сёстрами Гринграсс. Не могу себе представить, как тебе было тяжело.              Выскребая остатки мороженого, Пэнси кивнула.              — Думаю, я в замешательстве. Иногда это всё ещё не кажется мне реальным — например, на днях я увидела Падму, и первая мысль, которая пришла мне в голову, была: «Интересно, а Парвати тоже здесь?». Это длилось секунду, может, даже меньше — я просто забыла о том, что с ней случилось. А в другие дни во мне живёт какая-то грусть, и я ничего не могу сделать, чтобы избавиться от неё. Я постоянно об этом вспоминаю, и это делает плохие вещи ещё хуже, а хорошие — почти невыносимыми.              Гермиона почувствовала, как у неё покалывает в носу. Она точно знала, каково это. Теперь всё было осквернено. Чувствовать себя хорошо означало чувствовать вину, а чувствовать себя плохо было просто... ужасно.              — Думаю, я могу это понять.              — Я хочу, чтобы ты знала — я полностью осознаю ситуацию, в которую мы с Роном попали. Я понимаю, как это выглядит, как это воспринимается. Как будто я каким-то образом... извлекла выгоду из смерти подруги. — Гермиона хотела опровергнуть это, но Пэнси покачала головой и продолжила: — Я знаю, что если бы не произошла эта бойня, я бы не сидела здесь. Замужем и беременная. Пытаясь убедить тебя позволить мне заботиться о нём.              Гермиона не знала, что сказать.              — Есть часть моей личности — в последнее время она проявляется почти каждый день, — которая хочет сказать… знаешь что? Да пошла ты. Да пошли вы все, те, кто не состоит в наших отношениях, кто не такой, как мы, и да пошли вы на хуй за то, что вообще судите нас. — Она потёрла нос и слегка всхлипнула. — Я хочу сказать тебе всё это. Но я также хочу, чтобы ты поняла и приняла это. И, возможно, я просто оберегающая, напористая личность в глубине души, и я хочу, чтобы это ты тоже приняла.              Гермиона нахмурилась и кивнула.              — Я могу понять такие стремления.              — Я знаю, что можешь, — сказала Пэнси. — У тебя есть Гарри и Рон. У меня есть Драко и Тео… Блейз тоже, но… он в данный момент не представляет собой никакой проблемы. С социальной точки зрения мы ведём странно параллельные жизни.              — Я никогда не думала об этом в таком ключе, — отозвалась Гермиона, хотя и не была совсем уверена, что можно сравнивать Гарри и Рона с Малфоем и Тео Ноттом. Если не считать её убеждённость в том, что у всех них есть пенисы, их различия в характере и образе жизни были разительными. — Легче сосредоточиться на том, в чём мы отличаемся, чем принять то, в чём мы похожи.              — Определённо.              Главное заключалось в том, что забота, внимание и любовь Пэнси не только оттащили Рона от метафорического края пропасти, на котором он стоял (Гермиона была почти уверена, что это было чисто метафорическое выражение...), но и ввергли в жизнь, которая ему не только понравилась, но и идеально подходила.              Было очень любопытно наблюдать за ними. Пэнси не уставала от его шуток и не обижалась, когда он вёл себя не очень достойно или даже неприятно. Она просто принимала всё как есть и как-то справлялась с этим.              В то же время Рон, казалось, был полностью очарован острым языком и резкими взглядами Пэнси. Он любил её, это очевидно, и было определённо что-то особенное именно в ней. Гермиона имела похожие черты: дерзость, к которой нужно привыкнуть, твёрдое мнение почти по любому вопросу, но Рон никогда не был так увлечён ею. Именно эти её качества всегда не сочетались с ним.              — Дело в том, Пэнси, — начала Гермиона, крепко сжимая ложку в попытке понять, что именно она хочет сказать. — Я очень благодарна тебе и не знаю, почему я так упорно не хотела тебе об этом говорить.              — Это потому что я тебе не нравлюсь.              — Ну…              — Всё в порядке. Возможно, я повторяюсь, но я не могу сказать, что когда-либо была твоей большой поклонницей, — Пэнси рассмеялась. — Но благодаря Рону я, кажется, прониклась к тебе уважением, которое позволяет мне смотреть на вещи с другой точки зрения.              — Верно. — Гермиона не нуждалась в любви или даже терпимости со стороны других... в большинстве случаев. Хотя с возрастом она осознала, насколько приятны такие вещи на самом деле. — Ну, в любом случае, я в некотором роде твоя должница за то, что ты протянула руку Рону и вытащила его из...              Пэнси покачала головой.              — Нет. Он помог мне не меньше — даже больше, чем я ему. Мы просто оказались в нужном месте в нужное время. Нам повезло, что мы нашли друг друга, даже если обстоятельства оказались далеко не идеальными.              Гермиона хотела рассказать ей, как всё это противоречиво. Как она искренне верила, что именно она должна была помочь Рону вернуться в свою жизнь, и тот факт, что она не смогла этого сделать, что не помогла ему, мучил её. Она была одновременно в ярости и благодарна Пэнси за то, что та преуспела там, где Гермиона потерпела неудачу.              Но такие чувства она не могла выразить словами вслух. Она отгоняла их, убеждая себя, что когда-нибудь с ними разберётся. Когда-нибудь.              Пэнси встала и убрала обе тарелки.              — Ладно, думаю, на сегодня с нас достаточно общения, не так ли? Я дам тебе время, чтобы всё обдумать. Хорошего дня, Гермиона.              — Да, и тебе, Пэнси.              И на этом Пэнси чёртова Уизли вышла из кафе-мороженого, длинное серое шерстяное пальто развевалось за ней, когда она переходила улицу и исчезала из виду.              Гермиона какое-то время пристально смотрела на стол.              Каким же странным всё стало.                     Проходя по мощёной дорожке, спустя почти два месяца, Гермиона всё ещё была так же сбита с толку, как и в тот дождливый январский день.              Но сегодня была суббота. Первое марта.              День рождения Рона.              И всё складывалось как нельзя лучше.              С момента «мороженого перемирия» Гермиона трижды встречалась с новоиспечёнными Уизли, и с каждым разом взаимная симпатия с Пэнси только усиливалась.              Она вздрогнула, когда гладкая деревянная дверь открылась и её кулак, готовый постучать, замер в воздухе.              — Гермиона пришла! — заорал Рон за спину, втягивая её в дом и укрывая от прохладного весеннего воздуха, обняв за плечи. — Решила попробовать прийти с модным опозданием, да?              — Уже десять минут третьего? — Она подняла на него глаза. Его волосы были короче, чем обычно, белая рубашка с пуговицами аккуратно отглажена и заправлена в угольные брюки. Это не тот наряд, который мог бы подобрать Рон Уизли. Как утомительно для Пэнси — наряжать весь дом. — Поверить не могу, я не первая?              — Слизеринцы исключительно пунктуальны, — прошептал он. — Мне это не нравится.              — Слизеринцы! — Она затолкала его в коридор, расположенный рядом с входом, где, как она знала по своему осмотру, находилась подсобная комната. — Кто из слизеринцев здесь, на твоей вечеринке, Рон? И почему?              Он провёл рукой по своим тёмно-рыжим волосам, вытянув несколько пальцев другой руки.              — Посмотрим. Ну. Пэнси. — Он рассмеялся.              — Ты пил? — Гермиона сморщила нос.              — Конечно, — ответил он, и его веснушчатые щёки покраснели. — Сегодня же мой день рождения! В общем. Пэнси. Блейз. Тео... Малфой.              У неё всё перевернулось в животе.              — Что он, блядь, здесь делает? — Она топнула ногой.              Рон посмотрел на пол, а затем снова на неё.              — Ты что, ребёнок, Гермиона? Что это за херня? — Он снова рассмеялся, и этот звук действовал на её (и без того) измотанные нервы.              — Почему он здесь?!              — Я сказал Пэнси, что она может пригласить своих друзей. Чем больше, тем веселее! — Рон прислонился к раковине и устремил взгляд мимо неё. — Он принёс мне бутылку скотча. Я, как ты знаешь, не особо люблю скотч, но этот мне понравился. А я тебе рассказывал, что он подарил нам на свадьбу?              — Ложку, — ответила она без тени эмоций, высунув голову из прихожей и оглядевшись в поисках подслушивающих.              — Волшебную ложку… Эх, если бы у нас была такая штука, когда мы искали крестражи, я вряд ли бы так быстро сбежал!              Гермиона резко повернула голову и уставилась на него.              — Что за ужасные вещи ты говоришь, Рональд!              — Тогда я возложу вину на скотч, — вздохнул он, и его взгляд стал тоскливым, — но, честно говоря, я чертовски люблю эту ложку.              — Гарри здесь?              Рон уставился на одежду, висящую за ними, и его щёки покраснели. Он явно был в ярости.              — Что?              — Гарри. Он здесь?              — Не думаю.              — Ты же пригласил его, правда? — Её желудок стал ещё более неспокоен. Это не то счастливое собрание Золотого трио, на которое она так надеялась.              Он посмотрел на неё сверху вниз, на его лице промелькнуло странное выражение.              — Да.              — Что это за взгляд?              — Просто какой-то глупый вопрос, не знаю. Конечно, я пригласил. — Он оттолкнул её и, возвращаясь в холл, добавил: — Он женат на моей сестре, было бы странно, если бы я его не позвал. Пойдём, вечеринка в самом разгаре.              Ярость обрушилась на Гермиону, её ручейки набирали скорость, скользя по коже и оставляя жгучие следы, которые, она была уверена, можно увидеть.              Он женат на моей сестре?! И это единственная причина, по которой Гарри заслужил приглашение?              Разве нет ничего святого?              Неужели дружба была просто чем-то, на что вы растрачивали время, пока не нашли своего партнера?              Насколько близко она подошла к тому, чтобы быть отвергнутой?              Прежде чем она успела выразить своё возмущение, они уже оказались в гостиной, расположенной рядом с кухней и столовой. Рон направился прямо к Пэнси, подкравшись к ней сзади.              Гермиона наблюдала, как его рука скользнула по торсу Пэнси, пальцы расправились на её (слегка раздувшемся) животе, когда он притянул её к себе в объятия, уткнувшись лицом в шею. Она разговаривала с Флёр, укладывая на поднос нарезанные овощи, а Блейз напротив неё нарезал сыр и вяленое мясо. Она протянула руку за спину и запустила пальцы в волосы Рона. Они стояли так несколько мгновений — Пэнси всё ещё беседовала с Флёр, а Рон вдыхал её аромат.              Сейчас комната, заполненная мебелью, выглядела по-другому. В гостиной стояли мягкие диваны нежно-бежевого цвета и подходящие к ним кресла, а огромный камин, отделанный камнем, доходил до самого потолка.              За ним располагался дубовый обеденный стол с восемью стульями — чрезмерно по меркам любого человека, но, как ни странно, этого было недостаточно, чтобы с комфортом разместить всех Уизли.              Свечи стояли на всех поверхностях, озаряя комнату тёплым светом, в то время как небо снаружи с каждой минутой становилось всё более серым.              В доме почти не было предметов искусства и декора, но это и понятно. Они переехали всего неделю назад, и в любом случае это не имело большого значения. Дом красив сам по себе. Он не нуждался в лишних украшениях.              Оглядев кухню, Гермиона снова заметила Рона и Пэнси. Она не могла понять, что именно чувствует. Она стояла и смотрела на них — будто смотрела какой-то фильм. Она сделала шаг вперёд, чтобы поздороваться с Уизли и их друзьями, но её внимание опять вернулось к Пэнси и Рону.              Это было так не похоже на то, как она вела себя с ним раньше. Не похоже на то, как она вела себя с кем-либо. Гермиона не являлась поклонницей публичных проявлений чувств. Здесь, в их доме, это, вероятно, не имело значения. Но в целом она считала такое поведение невежливым по отношению к окружающим и представляла, что если бы она стала участвовать в подобном, то на неё обрушилось бы жестокое осуждение. То, что другим сходило с рук, Гермионе Грейнджер не сходило. Это стало ясно уже очень давно.              И в любом случае, она чувствовала себя некомфортно при мысли о физическом контакте, что стало для неё откровением. В школе она считала себя довольно ласковой в плане физического взаимодействия. Теперь же, думая об этом, она с отвращением вздрагивала. Ещё одна сторона постоянного напряжения.              Она стояла там и ощущала себя вынужденной вуайеристкой… Но опять же, это она та, кто смотрел. Интимность всего происходящего заставила её почувствовать щемящее ощущение в животе.              Это зависть?              Как банально.              Гермиона фыркнула, обойдя сидящих и болтающих в гостиной (Артура, Джорджа и Ли Джордана). Она положила подарок на боковой столик и направилась к двери, за которой её ждал свежий воздух и патио.              Она подошла к краю дорожки, посмотрела на всё ещё жухлую после зимы траву и глубоко вздохнула. Что-то шевельнулось справа от неё, и, обратив взгляд на это, она застонала.              Драко Малфой: задница на стуле, ноги закинуты на стол, в центре которого бушевал огонь.              Он улыбнулся ей, наклонив голову самым раздражающим образом, с самым неприятным выражением лица, которое она только могла вообразить, и с сигарой во рту.              Какой идиот в двадцать два года курит сигары?              Грёбаный придурок.              Она пробормотала вариант Энгоргио, предназначенный специально для пламени, лениво направив на палочку и увеличив размер огня в четыре раза. Малфой оттолкнулся на своём стуле от стола, балансируя на двух ножках, и предоставил пламени необходимое пространство.              — Успокойся, успокойся. — Он помахал ей сигарой.              Её с трудом сдерживаемая ярость, которая удваивалась с каждой секундой с тех пор, как она вошла в дверь, подтолкнула вперёд. Она встала над ним, пока он балансировал на стуле.              — Я хочу, чтобы ты знал, что я точно читала Бискайский трактат от корки до корки. Утверждать обратное — значит совсем меня не знать! — Сигарный дым клубился у неё перед лицом, пока он курил, слушая её тираду, и его глаза практически искрились. Она агрессивно размахивала руками, чтобы развеять дым, и руки двигались гораздо ближе к его носу, чем было необходимо. — Разве я не та же девушка, которая обходила тебя на всех экзаменах, которые мы когда-либо сдавали? Если я не дотошна, то это вообще не я!              — Грейнджер…              Дым вызывал у неё слёзы, и она не собиралась позволить ему даже на мгновение подумать, что это он так влияет на неё. Она вытащила сигару из его рта и швырнула в огонь позади себя, а его глаза расширились от удивления.              — Я нашла три разных перевода и внимательно прочитала их все, чтобы не упустить ни малейшего нюанса, который мог бы изменить моё восприятие! — Гермиона застыла над ним, быстро моргая и яростно выплёвывая слова. Буквально: она случайно плюнула на него буквой «т» из слова «изменить». Он нахмурился, вытирая слюну с затянутой в кашемир груди, будто она могла прожечь ужасно дорогую ткань и обезобразить его или убить.              Если бы!              — О чём ты…              — Я настаиваю на своей критической оценке и хочу упомянуть о значительном изменении, которое произошло исключительно благодаря моей колонке, ты, безмозглый придурок...              — Грейнджер, успокойся, мать твою, — Драко поднял руку, потрясая перед ней бутылкой с последними каплями виски. — Выпей, я тебя умоляю. Твой фирменный визг достиг такой высоты, что, боюсь, его могут слышать только представители собачьего рода. Видишь? Изуродованный рыжий мужчина услышал твоё отчаянное блеяние и обеспокоился, что где-то в этом прекрасном саду, который мы видим перед собой, погибает лесное животное...              Она проследила взгляд Малфоя через стеклянные двери, где тот остановился на Билле Уизли. Билл прислонился к перилам, ведущим наверх, и беседовал с Артуром, сидящим на диване. Он прошептал: «Ты в порядке?», взглянув сначала на неё, а потом на Драко.              Она кивнула, игнорируя колкости Малфоя.              — Ты невероятно омерзителен, Малфой.              — Уверен, так и есть, — вздохнул он. — В любом случае. Что ты несёшь? Я никак не могу понять, почему ты здесь и говоришь со мной о Бискайе? Ты собираешься в отпуск? У тебя действительно есть время, Грейнджер? Разве тебе не следует ставить ловушки для Поттера и Уизли, чтобы они поцеловались и помирились?              Она почувствовала, что может потерять сознание.              Неужели это из-за ярости?              Как будто Малфой держал в руках пульт управления её эмоциями и бил кулаком по каждой кнопке. Гнев вновь захлестнул её.              Этот неудачник-вырожденец думает, что знает, что происходит с ней и её друзьями? Будто он вообще способен понять человеческие эмоции? Будто понимает, чего требует многолетняя дружба?              Он не в состоянии это понять.              — Думаю, никто не заметит, если ты выкопаешь большую яму, прямо вот здесь… — он указал на сад, — честно говоря, это может даже улучшить внешний облик. Представь себе, ты заманиваешь их обоих туда, говоришь Уизелу, что у тебя есть сладости, а Поттеру... Не знаю. Что ты нашла ещё один крестраж? Что сам Волдеморт вернулся в виде земляного червя?              — Заткнись.              — В любом случае, ты приводишь их сюда, забираешь их палочки, и всё готово. Они трахаются, дерутся или что-то в этом роде, но что бы это ни было, я уверен, тебе понравится. — Он сделал глоток. — Я уверен, ты будешь смотреть затаив дыхание...              Она придвинулась к нему — её нос в сантиметре от его, — когда она схватилась за подлокотники его кресла и с силой опустила его на землю.              — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю, наглый засранец.              Он холодно посмотрел на неё.              — Так ли это?              — Я говорю о твоей гадкой записочке в ответ на мою колонку. — Она выпрямилась, скрестив руки перед собой, чтобы отогнать холод. Но это не помогало.              — Ммм, — кивнул он. — И какая из них так тебя впечатлила?              — Первая! О морском народе!              Он поднял бровь и сделал эффектный глоток.              — Прости. Ничего не крутится в памяти.              — В смысле не крутится… да я тебе голову откручу! — Она вырвала стакан из его рук и швырнула на траву.              Часть её понимала, что этот приступ гнева… нежелателен.              Но что-то в этом пьяном придурке действительно вывело её из себя. Кем он себя возомнил, чтобы судить её? Что такой никчёмный, незначительный и неприятный человек мог вообще сказать о ней?              Малфой наткнулся на неё, бросившись за стаканом, но это было бесполезно — жидкость уже разлилась на лужайке среди осколков стекла. Гермиона подняла палочку, восстанавливая стекло, которое влетело в её руку.              Она потянулась к Малфою и грубо впихнула восстановленный стакан в его ладонь.              — Возможно, если бы ты не пытался замариновать свой мозг крепким спиртным...              — Грейнджер, это был восьмидесятилетний скотч из Хайленда, — прорычал он, вырывая руку из её захвата. Он посмотрел на неё и усмехнулся так, будто она его опозорила. — Называть его крепким спиртным напитком — всё равно что называть тебя человеком женского пола. Технически верно, но при этом упускается много деталей, а также вводит в заблуждение.              — Ты такой невероятно ту…              — Какая именно часть тебя возмущает? Женщина? Человек? Пожалуйста, о гениальная, укажи мне на мою ошибку...              — Я возмущена всей твоей личностью целиком, но в этом нет ничего нового, — прошипела она. — Какую же жалкую жизнь ты ведёшь, что в двадцать два года ты уделяешь столько внимания тому, чтобы изводить меня письмами? Пора повзрослеть, Питер Пэн!              — Кто такой Питер Пэн?              Она проигнорировала его.              — Разве твой отец не умер? У тебя нет обязанностей? Я никогда не считала, что Малфои — люди, которые занимаются чем-то полезным, но я по крайней мере предполагала, что у тебя есть какое-то занятие. Не говори мне, что ты просто бесполезный паразит, который мешает жить другим, а сам не может завести собственную жизнь?              Он прищурился, но она продолжала смеяться.              — Не находишь ли ты немного жалким тот факт, что из всего, чем ты, богатый молодой человек, недавно обретший свободу, мог бы заняться, ты выбрал часами читать, затем комментировать, а затем отвечать мне? Я как твой личный курс английского в университете!              Малфой переминался с ноги на ногу, пристально глядя на неё, когда ей кое-что пришло в голову.              — Ты одержим мной, Малфой?              — О! — Он презрительно фыркнул, что перешло в громкий, язвительный смех. — Я возмущён такой характеристикой. Что за ересь?              — Ересь? — повторил Тео, приближаясь к ней с двумя бокалами в руках. — Я отсутствую пять минут, и вдруг начинается веселье.              — Прости, Тео, — сказала Гермиона, и её взгляд в мгновение ока уничтожил всю его радость. — Я хотела бы поговорить наедине с этим существом, которое ты называешь другом.              Тео отступил назад, взмахнув двумя бокалами с мартини и сделав по глотку из каждого.              — Как скажете, Ваше Высочество.              Гермиона не стала дожидаться, пока он полностью скроется из виду, и повернулась к Хорьку.              — Малфой, я должна это знать: ты опустился до такой степени, что я стала центром твоей вселенной? Как печально для тебя. И, честно говоря, немного удивительно…              Тео недоверчиво фыркнул, закрыв за собой дверь патио и оставив их снова наедине.              — Если бы кто-то вроде тебя стал центром моей вселенной, я бы покончил с собой, Грейнджер, — заявил Малфой совершенно серьёзно.              — Если бы.              — А поскольку я вполне себе во плоти, — он протянул руку, чтобы ущипнуть её за щеку, слегка шлёпнув по ней, будто она была неугомонной девочкой, которая сказала лишнее, — то думаю, можно с уверенностью предположить, что ты, как всегда, далека от моих мыслей.              Он прошёл мимо, чтобы войти внутрь, после того как Гермиона оттолкнула его руку, задержавшуюся на ней.              — Сотни писем, десятки посылок, а ещё нужно упомянуть тот факт, что ты читал мою колонку более года... — Малфой остановился у двери, повернулся к ней, положив одну руку в карман, а другой прижав пустой стакан к боку.              Он наблюдал за ней, ожидая финального удара.              — Я заняла целые дни твоей жизни, Малфой. Гермиона Грейнджер, маглорождённая, которая уже десять лет является для тебя занозой в боку. — Она покачала головой. — Поэтому я снова спрашиваю тебя: ты одержим мной? Я не могу придумать другой причины...              — Твои огромные волосы создают иллюзию, что и твоя голова тоже слишком большая... но такое предположение, наверное, вызвано игрой света, — он поморщился и протянул руку, как будто собирался потрепать её по волосам. Она уклонилась и отмахнулась от него. — Надо быть безмозглым, чтобы поверить в это.              — Тогда что это? Какое у тебя оправдание? Это часть условий твоего условно-досрочного освобождения?              Он оглядел её.              — Никогда не думал, что доживу до такого дня... Золотая девочка, достойная соперница моему чувству собственной важности. Кем ты себя возомнила, Грейнджер?              Гермиона была уверена, что Малфой уклоняется, пытаясь (хотя и сдержанно) отвлечь её от истинных причин, по которым он более года еженедельно отвечал на её колонку.              Но она на самом деле понятия не имела, зачем ему тратить на это время?              В этом не было смысла. Единственное, что было менее вероятным, чем его одержимость ею, — это то, что он действительно был отвратительным, гнилым человеком. Возможно, она глупа, потому что не могла в это поверить, независимо от того, что он говорил или делал.              Почему?              Почему часть её всегда выдавала Драко Малфою кредит доверия? Он никогда не делал ничего, чтобы заслужить его. Почему она так не хотела верить, что, несмотря на его ум и даже несмотря на моменты трусости, которые играли ей на руку, он всё равно оставался жалким, ничтожным человеком?              Малфой явно не желал и не заслуживал её милости.              — Ты более зациклен на себе, чем кто-либо готов признать. — Он качнулся на пятках, медленно поднимая взгляд. Она внезапно почувствовала себя неловко и уязвимо.              Она ненавидела тот факт, что он с технической точки зрения красив. Это было настолько очевидно, что она не стеснялась признаться в этом. Он был одет в длинный чёрный плащ, чёрные брюки и серый свитер. Как же раздражало, что если у человека достаточно денег, то независимо от его осанки, внешности или манер он может выглядеть шикарно.              Она посмотрела на свою юбку. Primark. Пять фунтов.              И в этот самый момент, когда она чувствовала себя наиболее уязвимой в споре, ей показалось, что юбка и выглядит дёшево.              — Как ты это делаешь, Грейнджер? Как убеждаешь массы, что ты женщина из народа, когда на самом деле ты мегаломанка, маскирующаяся под спасительницу? Думаешь, мы не видим сквозь этот уродливый джемпер и юбку, сшитую из обрезков самой дешёвой ткани, известной человечеству? Не подходи слишком близко к огню, дорогая, а то расплавишься. Тебе лучше надеть бумажный пакет. Кстати, захвати ещё один для головы. Я не знаю, чего ты добиваешься, кроме как доказать нам всем, что у тебя аллергия на все существующие расчёски.              — Ты критикуешь внешность женщины… потому что? — Гермиона сделала шаг вперёд, игнорируя тот факт, что, хотя она полностью уверена в своей внешности, его слова задели её. Совсем немного. Едва заметно, но было трудно не вздрогнуть, когда кто-то называл тебя уродливой и неопрятной. — Ты опасаешься, что твои аргументы не имеют оснований?              — Честно говоря, я не совсем понимаю, в чём суть спора. — Он рассмеялся, и этот звук заставил её почувствовать себя глупо. — Ты подошла ко мне на дне рождения твоего якобы лучшего друга... но, насколько я понимаю, ты ещё даже не пожелала ему счастливого дня рождения... Ты хотя бы подарок принесла? Ты что, язычница?              — Конечно, я принесла ему подарок, — выпалила она.              — Ты игнорируешь своего единственного друга во всём этом проклятом мире и тащишь сюда свою тощую задницу, но зачем? Чтобы раздражать меня чем-то настолько несущественным, что я и не помню, с чем я вообще не соглашался?              — Ты присылал мне злобные письма, Малфой!              Он вздохнул и покачал головой.              Её беспокоило то, как сильно она хотела ударить его.              — Вместо того чтобы смотреть на меня, возможно, тебе было бы полезнее обратить свой придирчивый взгляд внутрь себя. — Малфой сделал шаг к ней, и Гермиона автоматически отступила назад. — Задумайся о том, что ты считаешь конструктивную критику оскорблением морали в целом. Сам факт того, что я с тобой не согласен, ты называешь ненавистью... Это так неверно, что даже немного самонадеянно, не находишь? Люди имеют право на разные мнения. Не принимай это так близко к сердцу. Ты ведёшь себя так, будто я выступаю против твоего существования, а не против твоих безвкусных, неоригинальных и необоснованных мнений.              Он высказал столько оскорбительных вещей подряд, что она не знала, с чего начать. Поэтому она выбрала то, что было проще всего опровергнуть.              — Из всей той кучи оскорблений, которыми ты осыпал меня в прошлом, ты мог хотя бы признать, что называть меня, из всех людей, невежественной — это полный бред!              — Я в этом абсолютно уверен! — Он устремил на неё такой жестокий взгляд и покачал головой, в его глазах отразилось столько презрения, что ей захотелось провалиться под землю. Как будто она была глупой девчонкой, спорящей о том, в чём не разбирается. — Ты сосредоточилась на этом... хотя твоё поведение полностью затмевает суть спора. Речь не о тебе, — он снова покачал головой. — Речь о русалках. Возьми себя в руки.              Он вошёл внутрь, оставив её стоять на пустом патио, спиной к костру.              Как и почему его аргументы — его бессмысленные, витиеватые, провокационные аргументы — так её возмутили? Что именно задело её за живое?              Ей понадобится некоторое время, чтобы проанализировать всё сказанное, взвесить каждое обвинение и понять, насколько сильно оно её задело. Она ненавидела себя за то, что вообще беспокоилась об этом, ведь в школе ей гораздо легче было не обращать внимания на его гадости. Тогда было проще игнорировать его. У неё была цель, у неё были планы.              Сейчас же… что ж.              Она заглянула внутрь, взгляд скользнул по толпе. Билл теперь стоял на кухне с Флёр и Пэнси, пока Молли сидела с малышкой Виктуар, а Рон бродил от группы к группе с закусками для всех желающих.              Джордж по-прежнему сидел с Артуром и Ли на диване, а Драко стоял в углу комнаты с Тео и Блейзом. Он бросил взгляд в её сторону, сдерживая смех, и снова повернулся к своим друзьям.              Гермиона почувствовала, как её щёки горят. Они говорили о ней.              Они вошли в её жизнь и затем вытеснили её. К тому же, как Малфой справедливо подметил, разве она поздравила Рона с днём рождения? Или же с самого начала была ошеломлена присутствием Малфоя?              Она буквально стояла снаружи и смотрела внутрь, Гарри нигде не было видно, а слизеринцы принимали канапе от Рона, в то время как она стояла одна на холоде.              Что это?              Она не могла избавиться от охватившего её ужаса. Дело не только в этом, не только в Малфое.              Всё было просто ужасно. Её социальная жизнь угасала, работа с каждым днём становилась всё более утомительной, поскольку её начальник (проклятый министр) не выдерживал тяжести государственной должности, а общественность постоянно устраивала беспорядочные акты насилия. Она пыталась занять себя чем-нибудь и думать позитивно, но это изматывало её, и она устала подниматься лишь для того, чтобы кто-то другой снова сбил её с ног.              Она испытывала особые трудности, собираясь с духом, чтобы войти внутрь, в место, где она была лишней. На самом деле она знала, что большинство людей внутри хотели её видеть. Просто в данный момент она являлась величайшей пессимисткой.              Она хотела отпраздновать вместе с Роном.              Гермиона повторяла это себе снова и снова, открывая дверь в дом, но это не помогало. Как только она вошла, тепло комнаты обрушилось на неё, и она убедилась, что Рону станет лучше, если её здесь не будет.              Она улыбнулась Артуру и, проходя мимо, несколько раз похлопала его по плечу.              — Рад тебя видеть, дорогая, — сказал он, возвращаясь к разговору с Джорджем и Ли.              Рон вернулся на кухню и наполнил свой поднос сосисками в тесте.              — Эй, я ещё должен провести тебе экскурсию, не дай мне забыть. Ну как, что думаешь?              — Это просто чудесно, Рон, у вас будет прекрасная жизнь здесь.              Он замер, посмотрел на неё и улыбнулся.              — Спасибо, Гермиона.              — На самом деле я не очень хорошо себя чувствую, — она застегнула пальто, говоря это, — прости, но я, пожалуй, уйду. Я оставила твой подарок рядом с тортом, вот там. С днём рождения!              Он сделал шаг назад.              — Что именно у тебя болит?              Фу, полный придурок. Ей хотелось сказать ему, что у неё драконья оспа, и покашлять на всю еду.              — Просто женские трудности.              Он широко раскрыл глаза и понимающе кивнул.              — С днём рождения, — повторила Гермиона, обнимая его за плечи. Она выскользнула из кухни и направилась в прихожую так незаметно, как только могла. Она услышала, как Рон разговаривает с Пэнси за её спиной, а затем — стук каблуков по плитке, когда та догоняла её.              — Ты в порядке, Гермиона? — тихо спросила Пэнси. — Прости, я ужасная хозяйка, я с тобой ни словом не обмолвилась!              — Я в порядке, всё нормально, просто... не очень хорошо себя чувствую, — заверила Гермиона её, обнимая без особого энтузиазма.              — Драко сказал что-то, что тебя расстроило, да? — спросила она. — Мне очень жаль. Я видела вас двоих там, и по его лицу было видно, что он вёл себя как настоящая сука... Ох, он такой хренов придурок...              — Всё в полном порядке, Пэнси, — Гермиона положила руку на дверную ручку и повернула её, продолжая говорить. Свечи в подсвечниках в холле тепло светились, отражаясь в стекле двери. — Я на самом деле просто не очень хорошо себя чувствую.              Пэнси ей не поверила, это было очевидно. Но она всё равно кивнула, придержав дверь и махнув рукой на прощание.              — Завтра я пошлю сову и узнаю, как ты себя чувствуешь.              — Я уверена, что со мной всё будет хорошо, и большое спасибо, что пригласили. — Она улыбнулась, стараясь изо всех сил скрыть охватившее её чувство страха. Она заметила коврик с надписью «Добро пожаловать» под ногами. Совершенно новый.              Это и правда чудесный дом.              Когда она дошла до ворот, Гарри, Альбус и Джинни появились перед ней.              — Гермиона! — Гарри вздохнул с облегчением. — Только что пришла?              — Вообще-то, я уже ухожу, — ответила она, поцеловав Джинни в щёку и обняв Альбуса и Гарри.              — Уже уходишь? — Гарри потянул малыша Альбуса, чтобы освободить руку с часами. — Ещё даже трёх часов нет.              — Гарри, мне нужно отнести это внутрь, оно издает странный звук... — заявила Джинни, держа на вытянутой руке коробку, обёрнутую в синюю бумагу в горошек, так, чтобы она не задевала её растущий живот. Она оглянулась через плечо и сказала: — Привет и пока, Гермиона!              — Иди, я сейчас приду, — отозвался Гарри, оборачиваясь. — Как ты можешь просто уйти?              — Я плохо себя чувствую, — ответила Гермиона, стиснув зубы.              — Ну, а кто там вообще? Если тебя не будет рядом, я не уверен, что хочу заходить...              — Тогда не иди! — крикнула она, напугав ребёнка в руках Гарри, из-за чего ей стало немного не по себе, но... дети же выносливы. А взрослые женщины, похоже, нет. — Прости, я просто... я плохо себя чувствую. И боюсь, что это портит мне настроение. Мне нужно уйти, пока я не поссорилась с кем-нибудь ещё.              — С кем ты поссорилась? — Глаза Гарри расширились. — Я думал, ты и Пэнси поговорили...              — Не с Пэнси. Ни с кем! — Она оттолкнула его, чувствуя, что сейчас заплачет. — Иди туда. Сегодня день рождения твоего лучшего друга. Ты не нуждаешься во мне в роли проклятого буфера!              Она накинула на себя дезиллюминационное и аппарировала, не дожидаясь его ответа, в переулок напротив своей квартиры, в котором она никогда не видела ни одной живой души. Маскировка была лишь мерой предосторожности, но она относилась к этому серьёзно.              Гермиона вышла из переулка, почти невидимая, и поспешила через Ламберт-роуд. На мгновение ей пришла в голову мысль зайти в португальскую пекарню, которая располагалась под её квартирой. Идея съесть столько заварных пирожных, сколько весит она сама, показалась неплохой, но она решила не делать этого, заметив, что за ней следует какой-то мужчина.              Гермиона прошла мимо кондитерской и проскользнула в дверь, ведущую в лестничную клетку на первом этаже. Держа палочку в руке, спрятанной в кармане пальто, она заглушила свои шаги с помощью Силенцио и взбежала на второй этаж.              В идеальных условиях, когда её разум не был отягощён глупостью окружающих, а пальцы не замёрзли от холода, ей требовалось четыре с половиной минуты, чтобы снять защиту и попасть в квартиру. Благодаря повторению и мышечной памяти она сократила время с семи минут, которые требовались, когда она впервые добавила дополнительные меры безопасности и вспомогательные заклинания.              Она оглянулась, почти уверенная в том, что следовавший за ней мужчина был просто прохожим. Человеком, с которым она случайно пересеклась, когда он шёл по своим делам.              Тем не менее каждый скрип в коридоре пугал её. Здание было старым, и звуки из пекарни постоянно доносились через полы, усиливая беспокойство.              Наконец она миновала свои чары и вошла в квартиру.              Лондон — ужасно дорогой город, и Гермиона не могла позволить себе ничего больше, чем квартиру размером с её детскую спальню. Над кондитерской «Лиссабон» располагались две квартиры — крошечные, с одной спальней.              Помимо района в целом и близости к выпечке, в этой квартире Гермионе нравились высокие потолки. Её спальня едва вмещала полноразмерную кровать. В ванной комнате были только туалет, раковина и душ. Кухня состояла из плиты, холодильника, раковины и набора шкафчиков. Но благодаря потолкам, огромным панорамным окнам, красивым деревянным полам... всё выглядело довольно величественно.              Её работа не приносила ей кучу галлеонов, хотя у неё остались некоторые накопления от Ордена Мерлина. Она была экономной и надеялась, что эти деньги будут лежать нетронутыми в течение долгого времени и, возможно, приумножатся благодаря мизерным сложным процентам, предлагаемым Гринготтсом. Её грела сама мысль, что эти деньги у неё есть — на всякий случай.              Она отказывалась тратить их вообще, даже если бы это означало, что ей пришлось бы растянуть банку фасоли на обед и ужин.              Её удача в сфере недвижимости, в приобретении этой квартиры, носила чисто политический характер. Весь этаж принадлежал одной из старейших подруг министра Шеклболта, женщине по имени мисс Руиз, которая обычно проживала в одном из своих домов в Италии или Испании. Когда Гермиона упомянула, что снова переезжает после разрыва с Роном, министр сказал, что знает подходящее место.              Она видела мисс Руиз только однажды, в соседней квартире, но сумела заглянуть внутрь, пока та застегивала плащ и закрывала дверь. С того места, где стояла Гермиона, казалось, что мисс Руиз хорошо владеет незаконными чарами незримого расширения.              Гермиона поклялась самостоятельно изучить некоторые из них.              Прежде чем снять пальто, она повернулась к двери и яростно замахала палочкой, заставляя воздух вибрировать, а руку — болеть, и бормотала заклинание за заклинанием.              Вся квартира задрожала, в ушах зазвенело, а потом наступила тишина.              И она осталась одна.              В безопасности, но одна.