Часть 3

Ближе к вечеру Эбби проснулся от темноты. Не от кошмара с образами, а от ощущения плотной, непроглядной тьмы, которая заполнила сон и осталась за веками даже после пробуждения. Он лежал, глядя в потолок единственным глазом, чувствуя, как холодная, методичная ярость пульсирует в такт едва уловимой боли в висках. Планирование — пора начинать. Он сел на кровати, и его взгляд упал на прикроватный столик. На нём стояли две фоторамки, которые он до этого как-то не замечал или игнорировал. Он взял первую — семейное фото. Он, значительно младший, без шрамов, с глупой, беззаботной улыбкой, за которую сейчас готов был себя возненавидеть. Рядом — мать и отец, выглядящие на удивление спокойными и счастливыми. Фон — какой-то парк. В душе после этого снимка — ничего, ни одной искры. Он поставил её назад и взял вторую — групповое фото. На нём он снова, в окружении знакомых лиц: Клэр со своим бантом, Баббл с нелепой уточкой на голове, Энджел с перьями. Они все улыбались, кроме него самого — он на фото смотрел куда-то в сторону, с легкой неуверенностью. Но его внимание привлекло не это. Рядом с ним, почти прижавшись к плечу, стояла ещё одна девочка. Невысокая, с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и странными, словно сшитыми из разных лоскутов, серыми одеждами. Её лицо на фото было размыто движением, но поза говорила о близости, о дружбе. Эбби замер, изучая лицо незнакомки. Кто это? Почему она не приходила? Ни родители, ни «друзья» ни разу о ней не обмолвились. Ни единым словом. Как будто её стёрли из истории. В его холодном, подозрительном уме мгновенно сложилась простая, чудовищная логика: если о ней молчат — значит, с ней что-то не так. А если с ней что-то не так в контексте того, что с ним случилось… Возможно, она часть причины или она даже виновата. Мысль о предательстве упала на подготовленную почву. Он аккуратно, но твёрдо положил обе рамки лицом вниз. Незнакомые улыбки резали глаза. Он потянулся к телефону, лежавшему на том же столе. Устройство вернули ему родители при выписке, сказав, что восстановили сим-карту. Он положил его сюда, не испытывая интереса. Теперь интерес появился — он включил его. Батарея была почти полной — видимо, её заряжали. Пароль он, разумеется, не помнил, но разблокировка по отпечатку сработала. Дрожащий палец нащупал сканер и экран ожил. Он проигнорировал чаты, уведомления, фотографии. Он сразу открыл браузер и начал с простого запроса: «Бумажная Академия «Клевер», Сан-Хирон». Информация выплывала скупо, словно школа старательно стирала себя из цифрового пространства. Официальный сайт был образцом лаконичности: частное учебное заведение с углублённым изучением точных наук и искусств, индивидуальный подход, строгий отбор. Но цифры заставили его замереть. Педагогический состав: 7 человек. Включая директора. Директор: Мисс Грейс. Фото: строгая женщина с седым хвостом, в монокле. Выглядела так, будто видела всё на свете и ничему не удивлялась. Преподаватели: Мисс Серкл (математика). Высокая, угловатая, с ледяным взглядом. На фото она почему-то держала огромный циркуль, опертый о плечо, как винтовку. Мисс Блуми (естественные науки). Женщина с острыми чертами и руками, которые на фото казались неестественно длинными и тонкими. Мисс Тавел (литература и языки). Ещё одна, с застывшей, неприятно-вежливой улыбкой. Мистер Деми (музыка). Нервного вида мужчина в очках, будто готовый вздрогнуть от любого звука. Мисс Эмили (история). С виду самая нормальная, но её тёмные глаза смотрели прямо в объектив без единой эмоции. Мисс Саша (искусство/начальные классы). Молодая женщина, у которой половина лица на фото была почему-то закрыта книгой. Всего семь взрослых на целую школу. Он перешёл в раздел «Ученики», где написано: «Не более 15 человек в одновременном наборе. Классы малокомплектные». Его имя, Эбигейл Малум, всё ещё значилось в списке. Рядом — имена, которые он теперь знал: Клэр, Энджел, Баббл. Были и другие: Оливер, Зип, Эдвард, Лиззи, Кевин… и та самая девочка — Лана. Имя всплыло, но не вызвало ни звука в памяти. Список был коротким. Очень коротким для трёхэтажного здания. Его мозг, уже привыкший к анализу, мгновенно сложил картину: крошечная, камерная школа — почти секта, где каждый на виду. Где от чужака не скрыться. «Частное заведение с индивидуальным подходом», — гласил слоган на сайте. Эбби фыркнул — звучало как отмазка. Он сменил тактику. Закрыл официальный сайт и начал искать в новостных агрегаторах, местных форумах, архивах городской газеты. Запросы: «Бумажная Академия несчастный случай». «Пропажа ученика Бумажная Академия». «Смерть в частной школе Сан-Хирон». Статьи находились. Не на первых страницах, не громкие. Тихие, короткие заметки, словно написанные по шаблону и быстро забытые. Раз в год, иногда раз в два года, в местных сводках мелькала короткая, туманная заметка. «Учащийся частной академии «Клевер» получил тяжёлые травмы в результате несчастного случая на территории школы». «Подросток пропал после занятий, поиски продолжаются». «В результате трагического инцидента погиб ученик…» Формулировки были разными, но суть одна — инциденты, смерти, исчезновения. Всегда — ученики «Клевер». И никогда — громких расследований, скандалов, закрытия школы. Как будто каждый раз это был досадный, единичный казус. Как будто школа была чёрной дырой, которая тихо поглощала детей, а на выходе давала лишь сухие строки в полицейских протоколах. Эбби сидел, сжимая телефон в ладони так, что кости белели. Холодная волна прокатилась по спине, сменив ярость на леденящее, кристально ясное понимание. Он был не первым, а просто одним в череде. Но он был первым, кто выжил. Не «несчастный случай», не «неустановленная причина» — его разобрали на части и оставили умирать, но он выжил. Он был живым свидетелем. Выжил, чтобы помнить? Нет, он ничего не помнил. Но он выжил, чтобы узнать. И быть гвоздём, который вот-вот вылезет из аккуратного, лакированного гроба этой школы. Он отложил телефон, подошёл к окну и смотрел на темнеющий двор, не видя его. Тёмное окно его комнаты отражало бледное пятно его лица. В отражении его губы снова потянулись в сторону, но теперь это не была улыбка — это был оскал. Оскал охотника, который только что учуял след. В голове складывалась картина. Крошечная, закрытая школа. Горстка учителей. Горстка учеников. И тихие, регулярные «инциденты», которые стирали учеников одного за другим. Школа была не просто местом, где с ним что-то сделали. Она была системой — механизмом, который годами работал тихо и эффективно. И теперь ему предстояло разобрать этот механизм по винтикам. А его друзья… они знали. Они точно знали и молчали. И девочка с фото, Лана… где она сейчас? В очередной «несчастной» статистике? Или она часть этой системы? План мести в его голове перестал быть абстрактной фантазией. Он обрёл форму, цель и ужасающий масштаб. Мстить нужно было не только одному человеку. Также нужно было разорвать саму эту паутину. И для этого ему нужно было вернуться туда — в самое логово. Эбби снова взял телефон. Экранная клавиатура слегка подрагивала под его пальцами, но теперь это была не слабость, а сконцентрированное напряжение. Систему нужно было сломать — эту мысль он впитал как аксиому. Но прежде чем снести стену, нужно найти слабый камень. Тот, с которого всё началось. Его личный зачинщик. Логика сужала круг подозреваемых до леденящей душу простоты. Инциденты происходили внутри школы, регулярно, и информация о них заминалась. Значит, дело не в случайном психопате-ученике. Такая жестокость, такая методичность в причинении увечий пахла не детской жестокостью, а взрослым, холодным расчетом. Это непосредственно был кто-то из взрослых. Кто-то, у кого была власть, доступ и, судя по всему, полная безнаказанность. Он ещё раз просмотрел скудные странички учителей на сайте «Клевер» — семь учителей. Мистер Деми, мисс Эмили, мисс Саша — на сайте у них были более развёрнутые, почти душевные описания: «вдохновляет учеников любовью к музыке», «заражает интересом к истории», «раскрывает творческий потенциал» — образование, достижения, даже хобби. Музыка, история, искусство — они казались нормальными. Обычными преподавателями в странной, маленькой школе. Слово «строгий» если и мелькало, то в контексте «требовательный к качеству работы». А вот оставшаяся четвёрка — директор Грейс, мисс Тавел, мисс Блуми и мисс Серкл — их описания были сухими, как гербарный лист. Имя, штат происхождения, должность. И одна общая, тщательно подобранная фраза в графе «особые отметки»: «Немного строгий подход к дисциплине». «Немного». Это слово зацепило его, как крючок. Оно висело в воздухе, крича о своей лживости. Слово «немного» из общего описания «немного строги» резало слух своей лицемерной нелепостью. Какое «немного» могло приводить к ежегодным «несчастным случаям» со смертельным исходом? Но больше всего его взгляд и что-то глубоко внутри цеплялись за фотографию мисс Серкл — учитель математики. Её фото на сайте было формальным, но детали проступали чётко: высокая, худая, с чудовищно длинными черными волосами и отсутствующей шеей, а самое главное — её левая рука. Вернее, её отсутствие. На снимке её левое предплечье заменял огромный, блестящий циркуль. И на конце одной из его ножек — острый, тонкий наконечник. Шило. Игла. Заострённый конец блестел на фотографии холодным металлическим блеском. Эбби уставился на это изображение. В голове по-прежнему была пустота. Ни страха, ни гнева. Но когда его взгляд скользил по металлическому наконечнику циркуля, что-то отзывалось в правом виске — тупой, глубокой, костной болью, будто эхо от давнего удара. Он не помнил сам удар. Но его череп, его шрам — помнили. Он прикоснулся пальцами к повязке на правой стороне головы. Прокол. Глубокий, точный прокол. Не от ножа, не от гвоздя. От чего-то острого и тонкого. Вроде шила. Вроде наконечника циркуля. Подозрение переросло в холодную, почти математическую уверенность. Инструмент соответствовал повреждениям. Имя не вызывало образов в памяти. Только это смутное, тошнотворное ощущение в виске и холодную, чистую ярость в груди. Он переключился на поиск новостей за последние месяцы. Нашёл быстро: короткую заметку в местной газете «Сан-Хирон Кроникл». Заголовок: «Несчастный случай в частной академии «Клевер»: два ученика пострадали». Текст был выдержан в удивительно умиротворяющих тонах. «В результате инцидента на территории учебного заведения были травмированы двое учащихся. Один подросток, Лана Флорун, к сожалению, скончался на месте от полученных повреждений. Второй, Эбигейл Малум, был доставлен в больницу с ранениями. Состояние стабильное, тяжёлое. Администрация школы выражает глубокие соболезнования семьям и готова оказать всю необходимую поддержку. По предварительным данным, произошёл трагический несчастный случай…» «Ранения». «Травмирован». «Скончался от полученных повреждений». Сухие, казённые слова, скрывающие под собой настоящий ад — разорванную плоть, раздробленные кости, выбитый глаз. Жалость к Лане, той самой девочке с фотографии, пришла странная, отстранённая. Как к персонажу из грустной новости, не больше. Он не чувствовал личной потери. Только понимание, что она — ещё одна жертва того же механизма. И то, что её нет, возможно, облегчало задачу. На одного свидетеля меньше. Но фраза «был доставлен в больницу с ранениями» вызвала в нём не жалость, а белую, молчаливую ярость. Его не «ранения» привезли. Его привезли мешком с окровавленным мясом и костями, который чудом ещё дышал. Его собирали как пазл двенадцать часов. Он месяц провёл в небытии. Он заново учился дышать, думать, шевелить пальцами. А они написали «ранения». Как будто он поцарапался, катаясь на велосипеде. Эбби откинулся на спинку стула. Его лицо в полутьме исказила гримаса чистого, немого гнева. Челюсти сжались так, что заныли корни зубов. А потом гримаса медленно, неестественно расползлась в широкую, беззвучную улыбку. В улыбку, от которой по коже побежали бы мурашки, будь рядом кто-то, кто мог её увидеть. Он представил себе не завтрашний день, а день через месяц, через полгода. Новую статью. Не в местной газетёнке, а может, и в федеральных новостях. «Четверо преподавателей элитной частной школы пропали без вести» — вот что будет в следующих новостях. Не «несчастный случай», не «ранения», а именно «Без вести пропавшие». А через месяц, может, два — их найдут. Где-нибудь в лесу за городом. Или в заброшенном здании на промзоне. В состоянии, которое не опишешь словами «травмы» или «ранения». В состоянии, которое потребует от патологоанатома долгого, молчаливого изучения, чтобы просто понять последовательность причинённых повреждений. Чтобы осознать, насколько мучительно и долго они умирали. Он закрыл единственный глаз, представляя это. Не как вспышку ярости, а как холодный, детальный процесс. План начал обретать форму не в эмоциях, а в чётких, логических цепочках. Сначала — информация и наблюдение, а уж потом — изоляция цели. План ещё был сырым, но вектор был задан. Теперь нужно было не просто учиться. Нужно было готовиться. И первым шагом было понять всё о мисс Серкл и её сообщницах. Всё до последней чёрточки в их биографии, до последней привычки, до самого слабого места. Он открыл глаз и снова посмотрел на экран, на бесстрастное лицо мисс Серкл и её блестящий циркуль. Скоро, думал он, совсем скоро, кто-то другой будет смотреть на её фотографию в новостной сводке. И гадать, что же с ней такое «случилось».