Часть 4

Новый день застал Эбби в гостиной. Он сидел в кресле, неподвижный, как статуя, и смотрел на мерцающий экран телевизора. По нему, как по расписанию, шли утренние новости. И вот, после сводки погоды и репортажа о новых дорожных работах, лицо ведущего приняло выражение дежурного сочувствия. «...и в продолжение истории о жестоком нападении на ученика частной академии «Клевер». Напоминаем, пятнадцатилетний Эбби Малум был найден в критическом состоянии на территории учебного заведения два с половиной месяца назад. Несмотря на долгую кому и тяжёлые травмы, юноша пошёл на поправку. Наши репортёры попытались взять у него первое интервью, чтобы узнать, что же на самом деле произошло в стенах элитной школы...» На экране промелькнули кадры: его дом снаружи, его фигура у входа, неуверенная, в толстовке с капюшоном, натянутым на бинты. Голос за кадром — настырный, слащавый: — Эбби! Все хотят знать правду! Вы помните, кто это сделал? Вы подозреваете кого-то? Камера тряслась, пытаясь поймать его лицо. Он отворачивался, рука в кадре отмахивалась. — Я ничего не помню. Оставьте меня в покое. Ведущий в студии вздохнул с показным сожалением: «К сожалению, пострадавший подросток отказался от комментариев и, судя по всему, всё ещё находится в шоковом состоянии. Нам остаётся только надеяться, что полиция...» — тут репортаж резко прервался, сменившись рекламой корма для кошек. Эбби не шелохнулся. Только уголок его рта, скрытый бинтами с правой стороны, дёрнулся в едва уловимой усмешке. «Вырезали самое интересное», — пронеслось у него в голове ледяной, ясной мыслью.

***

Он мысленно вернулся на сутки назад. Эти «репортёры» — пара наглых, похожих на гиен молодых людей — уже вторые сутки дежурили у его дома. Они ловили его каждый раз, когда он выходил подышать воздухом или когда родители пытались вывезти его на короткую прогулку. Их микрофоны тыкались ему в лицо, камеры с большими, всевидящими объективами жадно ловили каждый его взгляд, каждый неуверенный шаг. Его отказы они игнорировали, словно не слышали, или парировали фразами вроде «Публика имеет право знать!». Вчера это терпение лопнуло. Они загнали его в угол у калитки, камера была в сантиметрах от его единственного видимого глаза. И тогда что-то в нём щёлкнуло. Он опустил взгляд, увидел у бордюра грубый, заострённый кусок бетона, отколовшийся от плитки. Его пальцы, уже набравшие силу, сомкнулись вокруг него. Без раздумий, с коротким, мощным движением, которое отдалось болью в ещё не заживших мышцах плеча, он швырнул его. Удар был точен. Камень, свистнув в воздухе, угодил прямо в выпуклый объектив дорогой камеры. Раздался звонкий, удовлетворяющий хруст стекла и пластика. Оператор вскрикнул, отпрыгнув, как ошпаренный. Эбби уже наклонился за вторым камнем, его единственный глаз был прищурен, взгляд пустой и неумолимый, как у снайпера — этого хватило. Репортёр, бледный, выронил микрофон, и они оба, подхватив искорёженную технику, бросились бежать к своему фургону, оставляя на асфальте осколки и растерянность. Вернувшись мыслями в гостиную, Эбби усмехнулся про себя, глядя на рекламируемый корм. Да, потом были звонки, угрозы, требования возместить «сверхдорогое профессиональное оборудование». Родители метались, извинялись, обещали «разобраться» и «найти деньги». Именно тогда он вышел из тени. Он взял трубку у матери, чьи руки дрожали. — С какого перепуга это я что-то должен? — его голос прозвучал в тишине кухни не подростковым срывом, а низким, давящим, металлическим тоном, в котором не было ни капли неуверенности. — Вы меня слышали, когда я говорил «нет»? С первого раза? Со второго? Вы вели себя как назойливые мухи, вторгаясь в моё личное пространство. Это называется домогательством. У меня есть свидетели — соседи, родители. Всё ваше поведение заснято на уличные камеры, я проверял. Уверен, у вас там не только мои отказы, но и момент вашей панической эвакуации. — Он сделал паузу, дав тяжести слов осесть. — Так что подавайте в суд. Мы встретимся там. И первым делом я потребую запретительный ордер на ваше приближение ко мне и моей семье на пятьсот ярдов. А потом мы посмотрим, кто кому будет платить — я вам за разбитую игрушку, или вы мне — за моральный ущерб и вторжение в частную жизнь. В трубке повисла гробовая тишина, а затем послышался невнятный лепет и резкие гудки. Родители смотрели на него, будто видя впервые. Не сына-жертву, а кого-то другого. Кого-то холодного, опасного и абсолютно чужого. С тех пор — тишина. Ни повесток, ни звонков. Ни новых стай «гиен» у забора. Похоже, они поняли. Поняли, что имеют дело не с травмированным ребёнком, о котором можно вытирать ноги, а с чем-то иным. С чем-то, что, выжив в мясорубке, научилось не плакать, а скалиться и кусаться. Конечно, после этой ледяной тирады в трубку, в доме повисло тяжёлое молчание, Эбби повернулся к родителям. Его осанка изменилась мгновенно. Плечи, только что бывшие жёсткой линией, слегка ссутулились. Взгляд, бывший острым и неумолимым, потух, снова став пустым и отстранённым. Он опустил голову, изобразив покорную, почти виноватую позу. — Простите, — сказал он тихо, голос снова стал монотонным, без того стального тембра. — Я не хотел вас в это впутывать. Я… не справился с эмоциями. Больше такого не повторится. Я сам буду решать свои проблемы. Мисс Малум, всё ещё держась за край стола, чтобы не дрожали руки, заморгала. Мистер Малум пристально смотрел на сына, пытаясь разгадать эту внезапную метаморфозу: от хищника, защищающего территорию, до послушного, извиняющегося щенка. — Нет-нет, сынок, всё в порядке! — поспешно начала мать, её голос сорвался. — Ты… ты правильно сделал, что постоял за себя! Мы просто… мы волнуемся. — Да, — глухо добавил отец. — Ты не должен извиняться. Они перешли все границы. Но они видели разрыв. Чувствовали его кожей. Тот, кто только что говорил с ними по телефону, — это был не их мальчик. Это был стратег, холодный и расчётливый. А сейчас перед ними снова была оболочка, вежливая и отчуждённая. Эбби кивнул, не поднимая глаз. Он всё ещё воспринимал их как доброжелательных, но чужих людей. Как сожителей, которым по какой-то абсурдной договорённости приходится заботиться о нём. Как опекунов, назначенных по недоразумению. Он не злился на них. Он просто не чувствовал ничего, что связывало бы их. Нити родства были для него разорваны вместе с памятью, и он не видел смысла их сшивать. Конечно, он никогда не говорил этого вслух. Вместо этого он научился предлагать им улыбку. Небольшую, вежливую, достигающую только левого уголка рта. Она была похожа на световой индикатор на приборе, показывающий: «Система функционирует в штатном режиме». Но стоило завязаться разговору, чуть глубже бытового «как спал» или «что на обед», как становилось очевидно: между ними — стеклянная стена. Он отвечал точно, но без эмоционального резонанса, как если бы общался с полезными, но далёкими соседями. Родители не злились. Их охватывало нечто более сложное: горечь, смешанная с упрямой, безнадёжной надеждой. Они не принимали его отчуждённость близко к сердцу как личную обиду — они видели в ней симптом, ещё одну рану, пусть и невидимую. Поэтому они не давили. Не требовали «вернуться» или «вспомнить». Они стали осторожными садовниками, пытающимися оживить вымерзший сад. Они пытались вернуть доверие. Мать осторожно рассказывала за ужином истории из его детства — не настойчиво, а как бы между делом. Отец начал предлагать ему помощь с тем, что он изучал. Они пытались создать новую почву для связи, раз уж старая была выжжена. Их цель была не в том, чтобы заставить его играть роль прежнего Эбби. Их цель была тише и скромнее: чтобы в этом новом, холодном и пустом пространстве, которое было их сыном, со временем появились хоть какие-то островки признания. Чтобы он, даже не помня их, мог хотя бы решить, что они — безопасное место. Что их можно не любить по-старому, но можно — использовать, доверять, а может, и чуть-чуть пускать внутрь той крепости из ярости и расчётов, которую он строил день за днём.

***

Эбби сидел за своим столом, склонившись над очередным фолиантом. Полки теперь постепенно заполнялись книгами другого рода. Школьные учебники по алгебре и истории были аккуратно сложены в углу — пройденный этап. Теперь его внимание занимали другие дисциплины. Перед ним лежали три стопки. Первая — медицинские атласы и учебники по травматологии, хирургии, неврологии. Он изучал их не как пациент, а как исследователь. Его пальцы скользили по цветным схемам мышечных групп, нервных сплетений, точек вхождения крупных артерий. Он вчитывался в описания болевых шоков, пределов выносливости организма, признаков потери сознания от кровопотери или травмы. Это была не абстрактная информация. Это были технические спецификации. Карта уязвимостей человеческого тела. Он сопоставлял прочитанное со своей медицинской картой, мысленно переводя сухие диагнозы в конкретные действия: «Вдавленный перелом теменной кости… значит, удар был нанесён тяжёлым, узким предметом с большой силой под прямым углом. Чтобы воспроизвести... нужно рассчитать угол и импульс». Чтение этих книг не вызывало в нём отвращения или страха. Вызывало холодное, сосредоточенное понимание. Благодаря им он точно знал, куда бить. Как ранить. И как не убить сразу, если в этом не будет цели. Вторая стопка — юридические кодексы, комментарии к уголовному праву, материалы о судебной практике. Он продирался через сухой, канцелярский язык, выискивая лазейки, ограничения полномочий, процедуры. Что считается доказательством, а что — нет. Как вести себя при задержании. Что такое «необходимая самооборона» и где её границы. Как полиция может вести слежку, а как — нет. Его победа над репортёрами была первой полевой проверкой этих знаний. Он блефовал. Запретительный ордер получить было бы сложнее, чем он сказал, а «домогательство» в том контексте — спорный термин. Но он говорил с абсолютной, давящей уверенностью, сбрасывая на них груз юридических терминов, как камни. Он играл на их страхе перед судебной волокитой, скандалом и возможным проигрышем. И это сработало. Теперь он изучал законы глубже. Они были ему нужны не для защиты. Они были ему нужны, чтобы знать, как далеко можно зайти. Чтобы обойти систему, которую он вознамерился сломать изнутри. Третья, самая тонкая, но не менее важная стопка — книги по психологии. Клиническая психология. Основы поведенческого анализа. Труды о стрессе, пытках, манипуляции. Он читал их с тем же отстранённым интересом, с каким изучал строение коленного сустава. «Почему бы и нет», — думал он. Это было логичным дополнением. Физическая боль имеет пределы. Страх, беспомощность, надлом воли — могут быть куда глубже. Он не просто хотел причинить страдание. Он хотел понять его механизм. Чтобы его месть была не слепым взрывом ярости, а точным, хирургическим вмешательством в психику того, кто посмел считать его вещью, которую можно сломать и выбросить. Солнечный свет, падающий из окна, освещал не лицо подростка, погружённого в учёбу. Он освещал профиль стратега, готовящегося к войне. Тишину в комнате нарушал лишь шелест страниц и лёгкий скрип пера, которым он делал пометки на чистом листе — не конспекты, а пункты плана, связи, варианты развития событий. Он читал не для школы и не для будущего. Он читал, чтобы построить совершенное орудие возмездия. И с каждой прочитанной страницей, с каждым усвоенным принципом анатомии, права или человеческой слабости, это орудие затачивалось, становилось холоднее, неумолимее и готовым к применению.

***

Очередной день тянулся, как и все предыдущие, ничем не примечательный для мира. Но не для Эбби. Утро началось с пробежки в пригородном парке. Родители, с надеждой в голосе, упомянули, что они часто гуляли здесь всей семьёй. Для Эбби эти слова были просто звуком. Аллеи, деревья, детская площадка — всё было лишено эмоционального отклика, чистым, безличным ландшафтом для тренировки. Физически он восстановился достаточно, чтобы его движения не выглядели калекой. Он мог бежать рысцой, делать неглубокие прыжки через корни деревьев, сжимать кулаки с силой, которой хватило бы, чтобы сломать чью-то переносицу. Но этого было мало. Он остановился у старого дуба, опершись руками о колени. Дыхание сбилось, в горле пересохло, а в мышцах ног горел знакомый, предательский огонь слабости. Он выпрямился, глядя на своё отражение в луже у корней. Бледное лицо, резкие скулы, проступающие под кожей. Он снял на мгновение толстовку, оставшись в футболке, и холодный воздух коснулся его тела. В зеркалах больницы, во время процедур, он видел это не раз. Тело, которое собрали по кускам, было не просто израненным. Оно было худым до болезненности. Рёбра выпирали, ключицы резко очерчивались, мышцы были дряблыми, атрофированными после долгой комы и неподвижности. Картина складывалась окончательная и унизительная. «Мало того, что ты был каким-то глупым, так ещё и слабаком», — пронеслось в голове. Он ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было ни капли веселья. Только горькое, ядовитое самоедство. Он взял бутылку с водой, сделал последний, долгий глоток, ощущая, как холодная жидкость стекает по спазмированному горлу. Пустую пластиковую ёмкость он швырнул в ближайшую урну с такой силой, что та глухо звякнула. — Эбби… — прошипел он себе под нос, голос был хриплым от бега и сдавленной ярости. — Ты чёртов слабак. Я, блять, тебя ненавижу. Слова повисли в морозном утреннем воздухе, адресованные не нынешнему себе — тому, кто выжил и строил планы. Они были адресованы прошлому — тому глупому, доверчивому, слабому мальчику с фотографий, который позволил себя разобрать на части. Ненависть к тому парню была топливом. Она жгла изнутри, превращая усталость в решимость. Он резко оттолкнулся от дерева и снова рванул вперёд, заставляя ноги, гудящие от боли, двигаться быстрее. Каждый удар сердца, каждый хруст гравия под кроссовками, каждый спазм в боку кричал ему одно и то же: «Нужно стать сильнее. Быстрее. Выносливее». Его мести нужен был не хрупкий сосуд, наполненный яростью. Ей нужно было совершенное орудие — острое, прочное, безотказное. Он не просто хотел восстановиться до прежнего состояния. Прежнее состояние было недостаточным. Оно привело его на тот операционный стол. Он хотел стать лучше, лучше во всём. Сильнее того, кто его сломал. Умнее системы, которая его покрывала. Жёстче всего этого гнилого мира, который называл попытку убийства — «несчастным случаем». И с каждым новым метром, с каждой лишней минутой бега через боль, он ковал это новое «я». Не Эбби Малума, беззаботного ученика. А того, кто придёт за своим долгом. На своих, окрепших ногах. С холодным умом и руками, которые знают, где слабые места.

***

И вот он достиг цели — спортивной площадки на окраине парка, унылого комплекса из ржавых металлических конструкций, резинового покрытия и нескольких турников. Для обычных людей — место для лёгкой разминки, но для Эбби — полигон. Импровизированный тренировочный зал, где он собирался переплавить свою хрупкую, собранную заново оболочку во что-то иное. Он не делал разминки. Его пробежка уже была разминкой. Он подошёл к высокому турнику, оценивающе посмотрев на перекладину. Его пальцы, всё ещё тонкие, но уже не дрожащие, обхватили холодный металл. Первое подтягивание далось с трудом — мышцы спины и плеч взвыли от непривычной нагрузки, слабые после месяцев бездействия. Он поднялся, подбородок едва коснулся перекладины, и медленно, с хрустом в суставах, опустился. Второе было ещё тяжелее. Третье — агонией. К десятому его лицо покрылось мертвенной бледностью, а на лбу выступил холодный, солёный пот, смешиваясь с потом от пробежки. Он не считал — лишь делал пока в руках не появилось ощущение, что связки вот-вот отделятся от костей, а в ушах не зазвенело от перенапряжения. Только тогда он с силой, больше похожей на падение, отпустил турник. Без передышки он перешёл к отжиманиям. Ладони упёрлись в шершавое резиновое покрытие. Его тело, худое и угловатое, выстроилось в дрожащую линию. Первые повторения были медленными, контролируемыми. Потом ритм сбился, дыхание стало хриплым и прерывистым. Он заставлял себя опускаться ниже, чувствуя, как в грудных мышцах и трицепсах что-то натягивается до предела, грозя порваться. Он не останавливался, когда началась дрожь. Он продолжал, пока руки не подкосились, и он не рухнул грудью на землю, едва успев повернуть голову, чтобы не удариться лицом. Отдышавшись несколько секунд, он поднялся и начал приседания. Глубокие, до боли в бёдрах, с воображаемым весом на плечах. Каждое опускание было битвой с тяжестью собственного тела, каждое поднятие — маленькой победой над слабостью. Потом прыжки на месте, высокие, с подтягиванием колен к груди, от которых с каждым разом сильнее стучало в висках и ныло в ещё не до конца сросшихся костях ног. Усталость была не чувством. Она была средой, в которую он погрузился с головой. Он не шёл до лёгкого жжения — он шёл до состояния, когда тело кричало сигналами острой, невыносимой боли, когда разум затуманивался, и оставалась только одна примитивная, животная команда: остановись. Но он игнорировал её. Примерно через сорок минут такого ада он наконец позволил себе остановиться. Не потому что решил, что достаточно. А потому что ноги отказывались держать, а руки не могли больше согнуться. Он опустился на холодную землю под турником, прислонившись спиной к стойке. Дыхание вырывалось из груди прерывистыми, свистящими рывками. Всё тело гудело единой, раскалённой болью. Он сидел так минут тридцать, не двигаясь, лишь глядя в одну точку перед собой, пока пульс не замедлился, а дрожь в конечностях не утихла до лёгкой треморности. И тогда он поднялся. Не потому что отдохнул. Потому что понял — устали руки и грудь? Прекрасно. Значит, можно работать над тем, что ещё не так устало. Он перешёл к упражнениям на пресс, скручиваясь на той же холодной земле, чувствуя, как жжёт каждый мускул кора. Потом, когда и пресс отказался, он нашёл низкую перекладину и стал делать подъёмы ног в висе, пока в животе не свело судорогой. Он методично, с холодной жестокостью к самому себе, доводил каждую группу мышц до полного, бесповоротного изнеможения. До ощущения, что конечность вот-вот откажется слушаться навсегда, что она не просто устала, а сломана изнутри. Только тогда он переключался на следующую. Когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая парк в багровые тона, он закончил. Подняться с земли было подвигом. Сделать первый шаг — испытанием. Он шёл домой, прихрамывая, волоча левую ногу, которая отказывалась сгибаться в колене. Правая рука висела плетью, пальцы едва шевелились. Каждое движение отзывалось в теле огнём. Он шёл, спотыкаясь, но не останавливаясь. Это была не тренировка для здоровья. Это была формовка. Он ломал своё слабое тело, чтобы оно, срастаясь за ночь, становилось крепче, выносливее, безжалостнее. Он превращал боль в топливо, слабость — в мотивацию, а ненависть к тому, кем он был — в железную волю стать тем, кем ему нужно быть. Он возвращался домой не подростком после занятий спортом. Он возвращался с поля боя, где его противником было его же собственное, несовершенное тело. И сегодня, как и каждый день отныне, он одерживал над ним маленькую, мучительную победу.

***

Эбби вернулся домой в сумерках, его силуэт на фоне заката был согбенным и неуверенным. Дверь закрылась за ним с глухим стуком, который прозвучал громче обычного в тишине прихожей. Он едва снял кроссовки, не развязывая шнурков, просто стянув их дрожащими руками, и, держась за стену, побрёл в ванную. Шум воды доносился оттуда долго. Когда он вышел, волосы были мокрыми, но на лице не было ни расслабленности, ни облегчения — только ещё более глубокая, костная усталость, въевшаяся в каждую черту. Он двигался к кухне медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, и почти не ответил на тихий вопрос матери о том, как прошла пробежка. Просто кивнул, уставившись в тарелку с едой. Ужин давался с трудом. Рука с вилкой подрагивала так, что еда с неё падала. Челюсти сводило от напряжения, жевание превращалось в мучительный, медленный процесс. В первые недели таких тренировок он часто отказывался от еды вовсе — тело, доведённое до предела, просто отвергало её, реагируя тошнотой. Теперь он заставлял себя. Каждый кусок был частью плана, топливом для ремонта и роста. Он ел механически, без вкуса, глотая лишь потому, что это было необходимо. Родители сидели напротив, обмениваясь краткими, тревожными взглядами. Они видели это уже не раз. Видели, как он приходил, едва волоча ноги, как падал на стул, не в силах поднять руку. Видели, как его тело, и так не успевшее обрасти хоть каким-то мясом после комы, снова истончалось от непосильных нагрузок, обнажая рёбра и резкие линии ключиц под кожей. — Эбби, — осторожно начинала мать, её голос звучал неуверенно. — Может, не так сильно? Врач говорил, нагрузку нужно увеличивать постепенно... — Всё нормально, — отвечал он, не поднимая глаз от тарелки. Его голос был глухим, лишённым всякой интонации. Отговорка-пустышка. — Но сынок, посмотри на себя, — вступал отец, его взгляд пристально изучал бледное, осунувшееся лицо сына. — Ты себя гробишь. — Я сказал, нормально. Этим всё и заканчивалось. Он не спорил и не оправдывался. Просто отрезал разговор, оставляя их в тягостном молчании, полном непроизнесённых вопросов и страха. Они понимали, что за этим стояло не просто желание «прийти в форму». Это была одержимость. Мучительная, саморазрушительная гонка к какой-то невидимой для них цели. Благо, адские тренировки случались не каждый день. Он давал телу один-два дня на то, чтобы хоть как-то восстановиться, прежде чем снова вести его на эшафот. Но даже в эти «лёгкие» дни он не отдыхал. Просто не ломал себя до полного паралича. Сегодня, после душа и мучительного ужина, он доплёлся до своей комнаты и рухнул на кровать. Простыни были холодными и приветливыми. Казалось, каждая мышца, каждое сухожилие кричали в унисон. Боль была всеобъемлющей, тупой и глубокой, как после избиения. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, ощущая, как пульс бьётся в висках и в кончиках пальцев. Через какое-то время, преодолевая волну тошноты и слабости, он потянулся к прикроватной тумбочке. Его пальцы, непослушные и слабые, с трудом нашли там книгу — очередной том по судебной психиатрии. Он приподнял её, но руки так дрожали, что страницы заплясали перед глазами. Он упёрся локтями в матрас, создав неустойчивую опору, и прижал книгу к груди, чтобы та не выскользнула. И начал читать. Глаза щурились от усталости, строки расплывались, смысл ускользал. Он заставлял себя возвращаться, перечитывать одно и то же предложение по три, по четыре раза. Это было не чтение для удовольствия или даже для учёбы. Это был акт воли. Доказательство самому себе, что даже в таком состоянии, на грани физического срыва, его разум должен работать. Должен поглощать информацию, строить планы, готовиться. Свет от лампы падал на его бледное, заострённое лицо, подчёркивая синяки под единственным видимым глазом. Он лежал, почти раздавленный собственной усталостью, но держал книгу. Страница за страницей, через боль, через дрожь, через туман в голове. Каждое прочитанное слово, каждая усвоенная концепция были ещё одним кирпичиком в стене, которую он возводил между собой и своей прошлой, слабой жизнью. И ради этой стены он был готов разбирать себя по частям снова и снова.