Часть 5

Прошло более месяцев. Они пролетели в однообразном, методичном ритме: адская тренировка, боль, чтение, сон. И снова, но постепенно ритм начал меняться. Боль из острой и всепоглощающей превратилась в фоновую, а потом и вовсе отступила перед новыми ощущениями. Руки, когда-то едва удерживавшие ложку, теперь могли подтянуть его тело на турнике десятки раз подряд, а сжатый кулак обрёл твёрдую, костлявую силу. Ноги, волочившиеся за ним как плети, теперь несли его в беге легко и быстро, с выносливостью, о которой он раньше не мог и мечтать. В зеркале отражался уже не ходячий скелет, а худощавый, но прочный каркас с рельефом начинающих проступать мышц — не культуриста, а гончей: жилистой, быстрой, экономичной. Он научился компенсировать отсутствие глаза. Периферийное зрение левого стало острее, слух тоньше, а тело выработало странную, инстинктивную чувствительность к пространству вокруг. Он мог двигаться в темноте почти бесшумно, а его реакции стали резкими, почти животными. Врачи, к которым он изредка наведывался для формальных проверок, качали головами, но признавали: физически он восстановился сверх всяких ожиданий. А странная, змеиная гибкость, появившаяся в суставах? «Последствия травм и нестандартного сращения.» — пожимали они плечами. — «Не мешает. Может, даже поможет». Гибкость действительно помогала протиснуться в узкое пространство, помочь ему уйти от воображаемого захвата, придать удару неожиданный угол. Его ум также претерпел изменения. Стопки книг были не просто прочитаны — они были переработаны, разобраны на составляющие и усвоены. Он знал основы травматологии лучше иного студента-медика, мог цитировать статьи уголовного кодекса и разбирался в психологических механизмах воздействия лучше начинающего следователя.

***

Однажды, перебирая старые коробки с вещами, он наткнулся на марионетку. Это была не игрушка, а нечто другое — грубо сшитая из тёмной ткани фигура с пуговицами вместо глаз и тонкими проволочными конечностями. Завернутая в пожелтевшую газету, она лежала на дне коробки. Эбби взял её в руки — холодная проволока, шершавая ткань. Внезапно в его памяти всплыла картинка: девушка с седыми волосами. Её звали Лана, и он вспомнил, что на её руках были куклы-марионетки, очень похожие на эту. Мысль сформировалась мгновенно и холодно. Если это её вещь, то почему она у него? Подруга... Возможно, близкая... Возможно, последняя, кто видел его перед «несчастным случаем». Он не почувствовал ностальгии. Только холодный, аналитический интерес — это была зацепка — ниточка, ведущая в прошлое, которое отказывалось открываться ему добровольно. Через два дня он стоял у скромного дома на другой окраине города. Родители Ланы встретили его с тихим, сокрушённым изумлением. Они были похожи на его собственных — с тем же отпечатком внезапной, несправедливой потери на лицах. Эбби представился, говорил тихо, избегая прямого взгляда, извиняясь за беспокойство. Он сказал, что ничего не помнит, но нашёл эту куклу среди своих вещей и подумал, что она, возможно, принадлежала их дочери. А также что хотел вернуть. Женщина взяла марионетку дрожащими руками, и слёзы, давно, казалось, иссякшие, снова потекли по её щекам. «Она их любила… всегда с собой носила…» Они пригласили его внутрь, попытались рассказать о Лане — о её тихой любви к куклам, о её трудностях в учёбе, о её дружбе с ним. Он слушал, кивал, вставлял редкие, нейтральные фразы — но внутри была пустота. Он сочувствовал их горю абстрактно, как сочувствовал бы персонажам из грустного фильма — не более. Он не чувствовал боли от потери своей подруги. Он видел перед собой лишь родителей другой жертвы той же системы. Перед уходом он осторожно спросил, можно ли навестить её могилу. Они, утирая слёзы, показали дорогу на местное кладбище. Он пришёл туда один. Небольшой, ухоженный участок, свежий камень с именем, которое теперь обрело для него не только лицо с фотографии, но и груз чужой трагедии. Он положил у основания простой букет белых хризантем, купленный по дороге. Постоял несколько минут в полной тишине, глядя на холодный гранит. Ничего — ни вспышки памяти, ни щемящей тоски, ни чувства вины. Только подтверждение гипотезы: ещё одна искорёженная судьба. Ещё одно доказательство чудовищности того, что происходило за стенами «Клевера». Он развернулся и ушёл с кладбища тем же размеренным, безэмоциональным шагом, каким пришёл. Цветы остались лежать на камне, символ пустого жеста, который он совершил не из скорби, а из холодного расчёта и странного, отстранённого долга. Его собственные счёты были ещё не закрыты. А слёзы, даже чужие, были для него непозволительной роскошью — они мешали ясности. А ясность была сейчас всем, что у него было.

***

Также за это время его несколько раз навещали его «друзья». Клэр, Баббл и Энджел приходили с опаской, будто боялись разбудить в нём что-то болезненное. Они пытались — осторожно, с наигранной лёгкостью — говорить о старых местах, о смешных случаях в школьной столовой, о совместных проектах. Эбби слушал, кивал, иногда даже пытался подыграть, выдавливая из себя что-то похожее на улыбку. Но за его вежливыми, пустыми глазами они видели лишь глухую стену. Попытки «помочь вспомнить» разбивались об эту стену, как волны о скалу. Они уходили, унося с собой тяжёлое чувство — будто общались не с человеком, а с его умело сделанной восковой копией.

***

После очередной пробежки, доведённой до того состояния, когда лёгкие горят, а мышцы напоминают упругий, послушный металл, он остановился. Опершись руками о колени, он сделал несколько долгих, глубоких вдохов, ощущая, как сердце бьётся мощно и ровно в отстроенном, крепком теле. Он взял бутылку с водой, отпил, и ледяная влага освежила горло. Потом выпрямился, откинув голову назад. Он стоял под раскидистым дубом на краю парка. Солнце пробивалось сквозь густую листву, отбрасывая на землю и на его лицо узор из света и теней. Он смотрел сквозь эту дрожащую, золотисто-зелёную сетку прямо на ослепительный диск. Свет резал единственный глаз, но он не отводил взгляда. И в этот момент, под всполохами солнца и тени, словно короткое замыкание в отлаженной системе, пришло осознание. Ясное, холодное, неоспоримое — пора. Слово прозвучало в нём не как эмоция, а как констатация завершения этапа. Подготовка закончена — тело готово, ум готов, знания усвоены и страх — если он когда-либо и был — выжжен дотла. Осталось только действие. И тогда, словно вызванное этой мыслью, перед его внутренним взором всплыло лицо. Длинные чёрные волосы. Пустой, сосредоточенный взгляд. И та самая рука — не рука, а огромный, хирургически точный циркуль, острый конец которого блестел на воображаемом солнце — мисс Циркуль. При её виде в виске, под бинтами, где скрывался шрам, ёмко и чётко дёрнула старая, костная боль — эхо того самого удара. И на лицо Эбби медленно, будто против воли, поползла улыбка. Но это не была улыбка радости или предвкушения. Это была ужасающая ухмылка, исказившая его черты, обнажившая сжатые зубы. В ней не было ничего человеческого. Только холодная, бездонная ярость и абсолютная, ледяная уверенность в том, что грядёт. Она растянула его губы, осветила единственный видимый глаз каким-то нездоровым, внутренним блеском. Он стоял, залитый пятнистым светом, с лицом, похожим на маску какого-то древнего духа мщения, и смотрел сквозь листву в слепящее солнце, уже видя перед собой не его, а другие стены — школьные стены. И тень, которая в них ждала. Или, быть может, которая теперь ждала его. Он допил воду, раздавил пустую пластиковую бутылку в своей сильной, жилистой ладони до хруста и швырнул в урну. Ухмылка медленно сошла с его лица, оставив после себя лишь каменную, сосредоточенную пустоту — решение было принято. Завтра он начнёт действовать. Первый шаг — официальное возвращение в Академию «Клевер». Он знал, что его там ждут. Но теперь он был готов к этой встрече, более чем готов.

***

Процесс подготовки к возвращению в школу был, как и всё у Эбби, лишён эмоционального шума и превращён в серию практических шагов. Одним из таких шагов стал визит в магазин с мисс Малум. Они шли по торговому центру — мать с нервной, деловитой энергией, сын — тихим, отстранённым шагом на полкорпуса позади. Родители, конечно, хотели забрать его из Академии «Клевер» навсегда. Это было их первым порывом после той ночи, когда его привезли в больницу. Но Эбби нашёл аргументы, холодные и неопровержимые: там остались его друзья, которым он, возможно, нужен. Ему нужно «закрыть этот этап», «не убегать». Он говорил о социализации, о необходимости завершить программу, о том, что он не хочет выглядеть трусом. Ложь была выстроена безупречно, приправлена редкими, правильно расставленными паузами и взглядом, направленным куда-то в сторону. Он ни разу не упомянул истинную причину. Слово «месть» оставалось у него в голове, отчеканенным, как монета, и сверкающим ледяным блеском. Они выбирали одежду. У «Клевера» существовал свободный дресс-код, но старая форма, в которой его, возможно, нашли, оказалась безнадежно испорченной и была выброшена. Остальные вещи не подходили ему по размеру или стилю — теперь нужны были практичные вещи. Эбби выбирал без энтузиазма, но со скрытой тщательностью: материя должна была быть прочной, но не стесняющей движений; Швы — крепкими; Покрой — достаточно свободным, чтобы под ним можно было носить что-то ещё, если понадобится, и не рваться при резком выпаде или прыжке. Мисс Малум кивала, соглашаясь, но её взгляд скользил по его лицу, пытаясь уловить хоть что-то — радость, волнение, даже страх. Она видела только пустую сосредоточенность. Когда корзина была заполнена, и они направились к кассе, проходя мимо отдела с карнавальными костюмами и аксессуарами, Эбби вдруг остановился. Его взгляд, обычно скользящий мимо всего, зацепился за одну из стендов. Там, среди блёсток, перьев и ярких тканей, висели пиратские аксессуары: треуголки, крюки и повязки на глаз — чёрные, кожаные, с простой застёжкой. Он уставился на них несколько долгих секунд, не двигаясь. Миссис Малум, заметив его остановку, обернулась. — Эбби? Что-то заинтересовало? Он медленно перевёл на неё взгляд, будто возвращаясь из далёкого путешествия.

***

Позже, в своей комнате, он отложил новые элегантные вещи в сторону. Он стоял перед зеркалом в шортах и футболке, его тело — уже не хрупкий каркас, а собранный, жилистый механизм — было готово. Он взял ножницы и аккуратно подравнял отросшую за последние недели чёлку с левой стороны. Она теперь падала ему на лицо, прикрывая часть лба и создавая дополнительную тень. Затем он достал из кармана куртки ту самую чёрную пиратскую повязку, купленную по дороге домой. Он снял последние, уже почти символические бинты с правой стороны лица. Под ними открылась бледная, гладкая кожа и глубокий, страшный шрам, уходящий под линию волос, и впадина, где когда-то был глаз. Он не содрогнулся, а лишь оценивающе посмотрел на своё отражение, как скульптор на глину. Затем натянул повязку. Резинка плотно обхватила голову, чёрная ткань скрыла пустую глазницу и часть шрама. Он поправил чёлку так, чтобы она естественно падала на правую часть лица, добавляя образу таинственности и скрывая его ранение от прямого взгляда. Потом он надел новую одежду. Тёмные, почти чёрные брюки из эластичной, прочной ткани. Светлую, но не белую рубашку с длинным рукавом, которая не выделялась бы в школьном интерьере, но и не стесняла плечи. Поверх — тёмно-синий жилет, скрывающий очертания тела и добавляющий формальности. Всё сидело безупречно, но при этом нигде не давило, не мешало глубоко вдохнуть или сделать резкое движение. Перед зеркалом предстал уже не Эбби Малум, жертва, сбежавшая из больницы. Перед зеркалом стоял кто-то другой. Студент «Клевера» с холодным, закрытым лицом, наполовину скрытым тенью чёлки и чёрной повязкой. В его осанке читалась не робость, а собранная, готовая к разряду пружина. Единственный видимый глаз смотрел на отражение без тени сомнения или страха — только с ледяной решимостью.

***

Он спустился в гостиную, где родители пили вечерний чай. Их разговор смолк, когда он появился на пороге. Мисс Малум ахнула, прикрыв рот ладонью. Мистер Малум отложил газету, его глаза широко раскрылись. — Ну как? — спросил Эбби, его голос прозвучал ровно, без привычной монотонности, но и без тепла. Он сделал медленный поворот на каблуках, демонстрируя костюм. — Ты выглядишь… потрясающе, сынок, — выдохнула мать, и в её глазах блеснули слёзы — на этот раз не от горя, а от чего-то сложного, смеси гордости, боли и надежды. — Повязка… это… хорошая идея. Очень… стильно. — Да, — хрипло подтвердил отец. — Солидно. Эбби дал им несколько секунд рассмотреть себя, позволил их взглядам, полным любви и тревоги, скользить по новой его ипостаси. А затем он совершил то, что тщательно репетировал в уме. Он выпрямился во весь рост, сведя пятки вместе. Правую руку он плавно поднёс к груди, ладонью внутрь, как описывалось в той старой книге по светскому этикету XVIII века, которую он однажды прочитал из любопытства. Затем склонил голову и корпус в изящном, неглубоком, но безупречно точном поклоне. Движение было неестественно плавным и театральным для подростковой гостиной. — Пап... Мам... — произнёс он, поднимаясь. Его голос приобрёл странные, почти церемониальные модуляции. — Я приношу вам свою глубочайшую благодарность за вашу заботу, за ваше терпение — за всё, что вы для меня сделали в эти трудные месяцы. — Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Обещаю вам, что я не подведу ваши ожидания. Не заставлю вас вновь беспокоиться понапрасну. И я сделаю всё, чтобы оправдать ту веру и те жертвы, что вы на меня возложили. Вы не будете разочарованы. Он закончил и снова замер, глядя на них своим единственным глазом, наполовину скрытым чёлкой. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов — родители застыли. Улыбки медленно сползли с их лиц. Они смотрели на него не как на сына, а как на незнакомца, произносящего заученную речь на чужом языке. Слишком выверенно, официально и чуждо. В его словах не было сыновней нежности, смущённой благодарности подростка. Была холодная, почти юридическая отчётность должника перед кредиторами. Он не сказал «спасибо, мам, пап». Он сказал «благодарю вас, отец, мать». Он не обещал «стараться» или «вести себя хорошо». Он пообещал «не подвести ожидания» и «оправдать жертвы». Это был язык договора, а не семьи. Мисс Малум медленно опустила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал оглушительно громко. — Эбби… — начала она, но голос её сорвался. Она искала слова, но находила только эту ледяную, пропасть между ними. Мистер Малум видел костюм, повязку, безупречный поклон. И видел, что под этой идеальной оболочкой их сына нет. Вернее, есть что-то — что-то холодное, выточенное и абсолютно недоступное. — Нет… нет, конечно, сын, — наконец выдавил он, пытаясь вернуть в голос теплоту, но получалось фальшиво. — Тебе не нужно… так говорить. Мы просто рады, что ты… что ты в порядке. Но они не были уверены, что он в порядке и он это знал. Он видел их замешательство, их страх, сквозь маску их вымученных улыбок и это было частью плана. Дистанцироваться — создать образ, с которым будет проще взаимодействовать, но который не позволит им слишком близко подойти к сути того, что он задумал. Он был благодарным, но чужим. Вежливым, но отстранённым. Идеальным учеником на поверхности. И чем-то совершенно иным — в глубине. Он кивнул в ответ на их слова, его лицо снова стало непроницаемым. — Тогда я пойду готовиться к завтрашнему дню, — сказал он всё тем же ровным тоном. — Спокойной ночи. И он развернулся и ушёл наверх, оставив родителей в гостиной с их невысказанными вопросами, страхами и чашками остывающего чая. Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел за стол. Завтра — первый день — первый шаг. Он посмотрел на своё отражение в тёмном окне, на силуэт в пиратской повязке. Уголки его губ дрогнули, но улыбки не последовало. Только лёгкий, едва уловимый оскал решимости, скрытый в тени — маска была надета, игра началась.