Часть 7

Время на уроке растянулось, вязкое и плотное, как смола. Мисс Циркуль пыталась вести занятие, водила мелом по доске, выписывая уравнения, но её движения были скованными, угловатыми. Она чувствовала на своей спине пристальный, неотрывный взгляд. Это не было обычным вниманием ученика. Это был взгляд скальпеля, холодный и аналитический, словно разбирающий её на анатомические слои. Она украдкой оборачивалась, но Эбби сидел прямо, его единственный глаз, скрытый чёлкой, был устремлён на неё или на доску. И каждый раз, встречая этот пустой взгляд, она вздрагивала и торопливо возвращалась к уравнениям, сбиваясь, путая знаки. Эбби сидел за партой, внешне — образцовый ученик. Перед ним лежала открытая тетрадь, и он что-то записывал. Но это были не конспекты урока. Рядом с аккуратно выведенными цифрами и формулами, которые он механически копировал с доски, его рука выводила другие, беглые пометки. Короткие, зашифрованные фразы, стрелки, схемы. Он изучал не математику, а объект. Его разум работал с точностью машины, фиксируя каждую деталь. Поворот головы на 45 градусов при проверке задних парт. Правое плечо чуть выше левого — следствие веса или привычки к инструменту? Скольжение взгляда по окну каждые 7-8 минут — признак нервозности или ритуал? Голос на высоких нотах слегка дребезжит. При упоминании темы «углы» непроизвольное движение левой руки — циркуль — к голове. Он чувствовал и другие взгляды на себе. Любопытные, испуганные, недоумевающие взгляды одноклассников. Но они были для него просто фоновым шумом, помехой, которую нужно игнорировать. Его друзья сидели рядом — Баббл, Энджел, Клэр. Он ощущал, как они переглядываются, как нарастает напряжение в их тишине — но он не оборачивался. Его внимание было приковано к цели. Наконец, Энджел не выдержал. Он наклонился, его шёпот был слышен только им троим и Эбби: — Эбби?.. Эбби не отрывал взгляда от доски. Он лишь слегка наклонил голову, издав короткое, безразличное мычание: — Ммм?.. — Ты… ты в порядке? — выдохнул Энджел, его голос дрожал от смеси надежды и страха. Эбби на секунду перевёл взгляд на него. Взгляд был пустым, как стекло. — Ага. Коротко, без эмоций и снова — к доске, к мисс Циркуль. Баббл попыталась тише: — Мы так… рады тебя видеть. Мы волновались. — Спасибо, — последовал такой же сухой, вежливый ответ, лишённый тепла. Клэр, всегда более прямая, спросила чуть громче, но всё ещё шёпотом: — Почему ты так… говоришь? Эбби медленно повернул к ней голову. Его повязка и чёлка создавали впечатление, что он смотрит из глубокой тени. — Состояние требует, — отрезал он. — И я слушаю урок. В его тоне сквозила такая ясная, холодная отстранённость, что у них отняло язык. Было очевидно — он не желает с ними разговаривать. Не сейчас и не здесь — возможно, никогда. Они переглянулись в последний раз и замолчали, откинувшись на спинки стульев, подавленные и сбитые с толку. Они решили, что он просто поглощён уроком, что ему важно наверстать упущенное — но они ошибались. Ему не был интересен ни этот урок, ни эти уравнения, которые он мог решить с закрытыми глазами, опираясь на те знания, что вбил в себя за месяцы упорной учёбы. Его мозг решал другую задачу — более сложную и личную. Пока мисс Циркуль дрожащей рукой пыталась объяснить теорему, Эбби мысленно составлял её психологический и физический портрет. Он отмечал, как она держится подальше от его ряда парт, как избегает смотреть прямо на него, но её взгляд постоянно, против её воли, возвращается к нему, как к источнику необъяснимой угрозы. Он изучал её походку — немного неуклюжую из-за веса металлического циркуля. Вычислял центр тяжести. Предполагал, какое движение будет самым естественным для неё в случае агрессии. Искал мимические признаки страха, гнева, вины — любое, что можно было бы использовать как рычаг давления. Урок математики для него превратился в полевое исследование. Каждый её жест, каждое слово, каждая неуверенная пауза были ценными данными, которые он аккуратно, мысленно, заносил в досье. Досье на свою потенциальную жертву. И с каждой минутой это досье пополнялось, а холодная уверенность в нём крепла. Она боялась и её страх был его самым сильным оружием, пока что.

***

Уроки закончились. В коридорах Академии «Клевер» наступило оживление — тихое, сдержанное, как и всё в этом месте. Кто-то из учеников спешил в следующий класс, кто-то кучковался у стен, перешептываясь, кто-то просто стоял в одиночестве, уставившись в пол. Жизнь здесь текла по своим, странным, замедленным законам. Эбби стоял у своего шкафчика — вернее, у того, который, по словам его друзей, когда-то принадлежал ему. Он открыл дверцу, вёл себя механически, его разум был занят анализом только что завершённого урока и поведением мисс Циркуль. Он положил последние учебники, собираясь закрыть тонкую металлическую дверцу, как вдруг она с громким, резким лязгом захлопнулась прямо перед его носом. Эбби не вздрогнул. Он медленно проследил по линии руки, удерживающей дверцу. Перед ним стоял парень с белыми волосами до пола, собранными в хвост, и с язвительной, самодовольной ухмылкой на лице — Оливер. Имя всплыло в памяти из списка на сайте школы, также из контекста разговоров — главный задира и фаворит мисс Циркуль. — Ну-ну, посмотрите, кто к нам вернулся, — начал Оливер, его раздвоенный язык мелькнул между зубами. — Целый? Ну, почти целый. Глазик-то куда дел, плакса? Или в больнице его от страха выкололи? Он начал наезжать, докапываться, сыпать язвительными замечаниями. Эбби слушал, не двигаясь. Его лицо под повязкой и чёлкой оставалось непроницаемым. Он смотрел на Оливера пустым, безразличным взглядом, словно наблюдал за неприятным, но неопасным насекомым. По манере речи, по этой наглой, бесцеремонной позе стало ясно — они с Эбби в прошлом не просто «не ладили». Оливер явно был тем, кто над ним издевался. Старый Эбби, наверное, бы съёжился, заплакал или попытался убежать. Новый лишь с холодным презрением отметил этот факт и, решив, что тратить время на это недоразумение бессмысленно, развернулся, чтобы уйти. — Эй! Я с тобой разговариваю, тряпка! — донёсся вслед возмущённый возглас, но Эбби не обернулся. Но он сделал лишь пару шагов и остановился. Перед ним, перекрывая проход, возникли ещё двое. Девочка с двухцветными волосами и дерзкой усмешкой — Зип. И парень в очках на макушке, с длинными белыми волосами и чёрными рогами — Эдвард. Их ухмылки были точной копией оливеровской. — Куда собрался так быстро? — просипела Зип, заглядывая ему в лицо. — Не поздоровался даже. Невежливо. — Правда, правда, — поддакнул Эдвард, вертя в руках какой-то мелкий технический гаджет. — После такого долгого отсутствия надо бы культурно пообщаться. Они начали окружать его, словно стая. Он ощутил, как сзади к нему приблизился Оливер, завершив окружение. Теперь он был в кольце. Взгляды других учеников в коридоре стали более пристальными, но никто не сделал ни шага вперёд. Никто не вступится — так было и раньше, наверное. Эбби медленно перевёл взгляд с Зип на Эдварда, а затем, не поворачивая головы, будто чувствуя его затылком — на Оливера сзади. Его лицо, обычно каменное, исказила лёгкая, едва уловимая гримаса. Нет, не страха — это было глухое, нарастающее раздражение, как от назойливого жужжания мух. — Отвалите, — произнёс он тем же монотонным голосом, но теперь в нём слышалась стальная нотка. Он сделал движение, чтобы пройти сквозь них, используя свою новую, обманчивую гибкость, чтобы протиснуться. — Стоять! — рявкнул Оливер, и его рука, не та, что была карандашом, а обычная, резко взметнулась. И последовала пощёчина. Резкая, звонкая, от которой голова Эбби дёрнулась в сторону. Тройца захихикали. По коридору прокатился шёпот. Некоторые ученики остановились и смотрели, но никто не сделал ни шага вперёд, не проронил ни слова в защиту. Эбби застыл. Физическая боль была ничто — пустяк по сравнению с тем, что он пережил. Но это было оскорбление. Нарушение его нового, тщательно выстроенного статуса — удар по его контролю. Он хотел оставаться в тени, быть незаметным, пока не придёт время. Он мог простить их прошлые пакости, но это публичное унижение — нет. Это было перейти черту. Он медленно повернул голову к Оливеру. Его единственный видимый глаз, обычно пустой, теперь сверкал холодным, бездонным светом, полным такого леденящего презрения и обещания, что ухмылка на лице Оливера на мгновение дрогнула. Хулиганы заметили эту перемену. Сначала на их лицах мелькнуло удивление — они привыкли видеть страх, слезы, а не эту немую, убийственную холодность. Затем удивление сменилось попыткой вернуть контроль через насмешку. Эдвард фыркнул, а Зип усмехнулась. — В чём дело, Эбби? — снова начал Оливер, вытирая ладонь о брюки, будто только что коснулся чего-то грязного. Его голос снова обрёл слащавую ядовитость. — Хочешь заплак… Он не успел договорить. Последнее, что Оливер увидел перед тем, как мир поглотила чёрная бездна, был не взгляд, а смазанное движение. Эбби не размахивался и не кричал — его тело, натренированное до рефлексов, среагировало само. Правый кулак, собранный в тугой, костяной комок, вылетел вперёд с короткой, взрывной траекторией. Удар пришёлся не просто в челюсть. Он пришёлся с такой точной силой и под таким углом, что голова Оливера резко дёрнулась назад и в сторону, прямо в металлическую дверцу соседнего шкафчика. Раздался оглушительный, металлический БА-А-АМ!, который прокатился по всему коридору, заглушив все остальные звуки. На зелёной металлической поверхности шкафчика осталась глубокая, чёткая вмятина в форме затылка и скулы. Эбби разжал кулак и отвёл руку. Оливер не упал сразу — он на мгновение застыл, его глаза закатились, затем его тело, потерявшее всякий тонус, бесшумно сползло вниз по шкафчику, оставляя на металле кровавый след от разбитого носа и рассечённого затылка, и рухнуло на пол в бесформенную кучку. Он не двигался — глубокий нокаут. Тишина в коридоре стала абсолютной, звенящей. Зип и Эдвард стояли, уставившись на тело своего друга, а затем на Эбби. Их ухмылки исчезли без следа. На их лицах застыло чистое, первобытное непонимание, быстро сменяющееся шоком и зарождающимся страхом. Они смотрели на того, кого считали вечной жертвой, и видели перед собой нечто совершенно иное. Нечто, что одним ударом обратило их лидера в окровавленное, неподвижное подобие человека. Эбби медленно повернулся от тела Оливера к оставшимся двоим. Его лицо было хмурым, брови сдвинуты, и хотя единственный видимый глаз по-прежнему казался пустым, всё его выражение источало ледяное, безмолвное негодование. Это было не бешенство, а холодная ярость, сконцентрированная и смертоносная. Эдвард и Зип замерли, как кролики перед удавом. Их бравада испарилась, уступив место первобытному страху. Они начали медленно, неловко отступать, пятясь к стене, но Эбби уже двигался. В одно мгновение он оказался прямо перед Эдвардом. Тот, инженер и изобретатель, полагавшийся на свои дроны и уловки, в реальном, физическом противостоянии оказался беспомощен. Он даже не успел поднять руки в защиту. Эбби, не меняя выражения лица, нанёс не кулаком, а точным, резким пинком кончиком своего твёрдого туфля. Удар пришёлся не в челюсть, а в висок — уязвимая точка, которую он изучал по анатомическим атласам. Раздался глухой, кошмарный чвяк. Глаза Эдварда закатились, и его тело, будто лишённое костей, оторвалось от пола. Он пролетел несколько метров по воздуху, бессильно прокручиваясь, и с оглушительным грохотом врезался в шкафчики на противоположной стороне коридора. Голова его откинулась, и из виска, куда пришёлся удар, по щеке потекла тёмная, густая струйка крови. Он не издал ни звука. Просто осел на пол, прислонившись к вмятине, которую оставил на металле. В коридоре не было слышно ни звука. Все ученики, наблюдавшие за этим, застыли с открытыми ртами. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Зип и Эбби на секунду оба смотрели на тело Эдварда. Затем её взгляд, полный животного ужаса, медленно переполз на Эбби. Она первой встретилась с его взглядом. Она осталась одна — паника, чистая и неконтролируемая, охватила её. Она резко развернулась и она рванула прочь, в сторону дальнего выхода. Но она не успела сделать и двух шагов. Эбби был уже рядом. Его рука, быстрая как кнут, метнулась вперёд и схватила её не за одежду, а за длинную, двухцветную косичку. Он дёрнул на себя с такой силой, что она вскрикнула от боли и неожиданности, отлетев назад, прямо к нему. В тот же миг его другая рука обвила её запястье с крюком. Пальцы Эбби сжались хваткой силой, которую он месяцами выковывал на турниках и с эспандерами. Хрящи и сухожилия в её запястье захрустели под этим давлением. Ещё мгновение — и он вывернет сустав, а может, и сломает кость. Зип застыла, заглянув в его лицо с расстояния в несколько сантиметров. Она видела в его единственном глазу не злость, а холодную, методичную решимость. Она молилась, чтобы он просто отпустил, а не ударил. Но его свободный кулак был уже сжат, мышцы предплечья напряглись в твёрдые бугры. Он медленно поднял его, готовясь обрушить вниз, прямо в её лицо. Она зажмурилась, готовясь принять удар, который, судя по судьбе её друзей, мог стать последним. Но удара не последовало. Вместо этого Эбби почувствовал, как чья-то сильная, цепкая рука с острыми когтями схватила его за запястье поднятого кулака, остановив движение на полпути. Хватка была железной. Он медленно, не меняя выражения, повернул голову. Перед ним стояла мисс Тавел — учительница языков. Её лицо, обычно скрывавшееся за маской строгости или зловещей улыбки, сейчас было искажено яростным оскалом. Её чёрные, похожие на когти пальцы впились в его руку так, что боль пронзила запястье. За её спиной, в дверях класса, маячили испуганные лица других учителей — мисс Эмили, мистера Деми. Эбби сначала осмотрел её — её разорванное платье, блоки с буквами на голове, горящие гневом глаза. Затем, не спеша, он разжал пальцы, отпустив запястье Зип. Та, всхлипнув, отползла прочь, зажимая свою повреждённую руку. Эбби выдернул свою руку из хватки мисс Тавел, не проявляя усилия, но с такой уверенной силой, что она слегка пошатнулась. Он сжал кулак, который она пыталась удержать, и медленно опустил его. Его лицо стало ещё более непроницаемым. Он прищурил свой единственный глаз, и теперь его взгляд, полный холодного вызова и абсолютного презрения, был прикован к мисс Тавел. Он не сказал ни слова. Он просто стоял, дыша ровно, в центре коридора, усеянного телами двух хулиганов, под прицелом взглядов ужаснувшихся учителей и замерших учеников. Он не был побеждён, а лишь временно приостановил действие. И все в этом коридоре, от самой мисс Тавел до последнего забитого ученика, понимали это с леденящей душу ясностью.

***

Эбби сидел в кресле напротив массивного директорского стола. Его поза была расслабленной, но небрежной, нога закинута на колено. Он слушал, как мисс Грейс, собрав остатки своего пошатнувшегося авторитета, отчитывала его. Её голос звучал напряжённо, она избегала смотреть ему прямо в глаза, упирая взгляд в бумаги перед собой. — …и такое поведение абсолютно недопустимо в стенах Академии! — заканчивала она, постукивая пальцем по столешнице. — За драки, причинение тяжких телесных повреждений Оливеру Морсу и Эдварду Штейну, а также за попытку нападения на Зип Джонс, ты отстраняешься от занятий на неделю. Родители будут уведомлены. Надеюсь, это время ты потратишь на осмысление… Она замолчала, ожидая его реакции — протеста, оправданий, слёз. Но Эбби просто сидел, глядя на неё из-под чёлки, его лицо было каменной маской. Пауза затянулась. — А мою версию событий не хотите послушать? — спросил он наконец, его голос был спокоен и даже слегка любопытен. — Вы же выслушали версию мисс Тавел и Зип. Та, кстати, сказала, что я напал просто так, а они всего лишь «поздоровались». Удивительно правдоподобно. Грейс нахмурилась. — Учителя засвидетельствовали… — Учителя пришли, когда всё уже закончилось, — перебил он, и на его губах дрогнула холодная усмешка. — Как интересно. Всем и так очевидно, что эта троица — главные хулиганы школы. Их выходки известны всем, от первоклашки до вас, мисс Грейс. И при этом вы предпочитаете верить им и защищать их. — Усмешка исчезла, взгляд стал пустым и острым, как лезвие. — Что вас заставляет их защищать? Неужели кто-то из них… ваш ребёнок? Он произнёс это как пробный шар, ища слабину, новый рычаг давления. — Не уходи от темы! — резко парировала Грейс, но в её голосе прозвучала трещинка. — Сейчас это не касается… — Кто конкретно? — настаивал Эбби, не давая ей договорить. — Зип? — Я же сказала… — Понятно, значит, Эдвард? — Не смей меня перебивать! — Тогда Оливер, — заключил Эбби, и его тон стал окончательным. Грейс вспыхнула. Её сдержанность лопнула. — Нет у меня детей, ясно?! — выкрикнула она, и в её глазах мелькнуло что-то помимо гнева — усталость, раздражение, даже отчаяние. Эбби мгновенно проанализировал её реакцию. По микровыражениям, по тону — она не лгала. Но тогда почему? Почему эта строгая, казалось бы, женщина покрывает отъявленных негодяев? — Значит, я правильно понимаю, — продолжил он уже другим, леденяще-спокойным тоном, — что у них есть право надо мной издеваться и бить, а я даже не смею на них посмотреть? — Ты начал первым! — настаивала Грейс, хватаясь за эту версию как за спасательный круг. — Ничего подобного, Оливер начал первый — словами, потом пощёчиной. Если хотите, могу привести свидетелей. Среди учеников найдутся те, кто видел. Хотя, — он усмехнулся, — вряд ли они решатся говорить против ваших любимчиков. — В любом случае, ты не прав тем, что избил их. — настаивала она, но в её голосе уже не было прежней убеждённости, только отчаяние. — Ясно… — протянул Эбби. Он откинул голову на спинку стула, глядя в потолок, будто размышляя вслух. — Что это за школа, где хулиганов почитают, а учеников… убивают? — Я же сказала, это был несчастный случай! — её голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Это было последней каплей. Эбби резко, с тихой, змеиной быстротой поднялся со стула. Его движение было настолько неожиданным, что Грейс отшатнулась. Он сжал кулак и со всей силой, наработанной за месяцы изнурительных тренировок, обрушил его на середину массивного дубового стола. Раздался оглушительный К-Р-А-А-К!, больше похожий на выстрел. Под ударом, сконцентрированным в костяшках его пальцев, дерево не просто затрещало — оно прогнулось. От точки удара во все стороны поползла сеть глубоких трещин. Несколько осколков щепы отлетели и зазвенели на паркете. Стол, символ директорской власти, был изуродован одним ударом. Эбби не смотрел на Грейс — он смотрел на свой кулак, на слегка покрасневшие, но не сломанные костяшки. Потом медленно поднял взгляд — его единственный глаз был пуст, как бездна. — Оторванные руки, — начал он перечислять, и каждый пункт звучал как удар молота. — Вспоротое брюхо. Органы наружу. Пробит череп. Выколот глаз. — Он сделал паузу, дав леденящим словам проникнуть в самое нутро. — Что же это за «несчастный случай» такой, мисс Грейс? Что я такого сделал, чтобы оставить такие… отметки? Он больше не ждал ответа. Он взял свой рюкзак с пола и направился к двери, его шаги были бесшумными и решительными. — Стой! — крикнула ему вслед Грейс, пытаясь вновь обрести контроль. — Я тебе не разрешала… — Но её голос прервался. Эбби замер у самой двери. Затем, медленно, как в замедленной съёмке, развернулся. Он не просто посмотрел на неё — он уставился. Его взгляд, лишённый всякой человечности, полный холодной, неумолимой угрозы, пронзил её насквозь. В том взгляде не было ярости — было обещание чего-то невыразимо ужасного, если она осмелится продолжить. У Грейс перехватило дыхание — ком застрял в горле. Все слова, все приказы, вся её власть испарились перед этой немой, животной демонстрацией силы. Она сидела, вжавшись в кресло, маленькая и беззащитная, как котёнок в клетке с тигром. Эбби выдержал паузу, дав ей прочувствовать всю глубину своего превосходства и её собственной беспомощности. Затем развернулся снова, открыл дверь и вышел, не хлопнув ею, а мягко прикрыв за собой. Только когда щелчок замка отозвался в тишине кабинета, Грейс смогла выдохнуть. Дрожащими руками она потянулась к стакану с водой, но не смогла его поднять. Она смотрела на треснувший стол, на осколки дерева, на пустое кресло, где только что сидел этот монстр в облике ученика. Никто раньше не был способен на такое. Никто не осмеливался ни на физическое разрушение, ни на такое психологическое давление. Этот парень был другим — он не боялся и не уважал правила. Он пришёл с какой-то своей, чудовищной правдой и яростью, и всё, что она могла сделать — это сидеть и дрожать, понимая, что все её рычаги, вся система контроля, оказались бесполезны против силы, которая играет по своим, неизвестным ей, законам.

***

Эбби медленно шёл по пустому, залитому холодным светом коридору к главному выходу. Шаги его отдавались глухим эхом в тишине, нарушаемой лишь скрипом его собственных подошв по паркету. Мысли были холодны и ясны: неделя отстранения — не помеха, а возможность действовать без лишних глаз. И тут его слух уловил знакомый, скрипучий, усмехающийся голос, доносящийся из тени бокового прохода: — Что, Грейс снова наказала? Он не перепутал бы этот голос ни с каким другим — мисс Циркуль. Эбби остановился. Он не повернулся, а просто замер, слушая приближающиеся шаги — тяжёлые, неуклюжие из-за веса металлического циркуля, волочащегося по полу с тихим скрежетом. Она подошла сзади, почти вплотную. Он почувствовал, как её тень накрыла его. Потом её рука — не та, что циркуль, а обычная, с заострёнными пальцами — легла ему на плечо. Прикосновение было властным, насмешливым. — Жаль, что ты снова уходишь. — просипела она, и в её голосе сквозила фальшивая, ядовитая забота. — Я даже рада была тебя видеть. Эбби не дрогнул. Его голос, когда он заговорил, был тихим и ровным, но в нём вибрировала стальная струна. — Вот как? Тогда позвольте задать вам вопрос, мисс Циркуль. Её пальцы слегка сжали его плечо. — Какой? Ответом было молниеносное движение. Его рука — быстрая, точная, сильная — метнулась назад и вверх. Он не схватил её за запястье. Он поймал один из её длинных, заострённых пальцев, лежавших на его плече, и сжал. Сжал с такой силой, которая заставила бы хрустнуть обычную кость. Мисс Циркуль вздрогнула. Насмешка в её голосе сменилась резкой ноткой удивления и боли. — Что ты… — начала она, пытаясь вырвать палец, но его хватка была железной. Разница в силе была вопиющей — её обычная рука, пусть и с когтями, не могла соперничать с жилистой, натренированной конечностью Эбби. Он не отпускал — вместо этого он использовал захват как рычаг. Не меняя положения тела, лишь слегка подавшись вперёд, он дёрнул её палец на себя и вниз, заставив её невольно наклониться, чтобы не сломать его. В тот же миг он повернул голову через плечо. Теперь он смотрел на неё. Его единственный глаз, горящий холодным огнё, встретился с её глазами. Из-за разницы в росте ему приходилось смотреть вверх, но это не делало его взгляд менее пронзительным. Наоборот, в нём была вся концентрированная ярость, которую он до сих пор сдерживал. — Это ведь ты? — спросил он, и его голос упал до ледяного шёпота, который, однако, прозвучал громче любого крика в пустом коридоре. Давление на её палец усилилось, сустав болезненно затрещал. Он видел, как её зрачок сузился, как по её лицу пробежала судорога — не от боли, а от чистого, немого ужаса узнавания. — Это ты, сука, меня пыталась убить? — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было похоже на удар того самого циркуля. Она не ответила и не могла. Она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читалась паника и нечто иное — шок от того, что её жертва не просто вернулась, а вернулась, чтобы спросить. И чтобы причинить боль её же оружием — силой и беспощадностью.