Часть 8

Циркуль стояла, застывшая, её глаза были прикованы к парню, который медленно поворачивался к ней, всё ещё держа её палец в своей железной хватке. Её собственный циркуль-рука бессильно свисала вдоль тела. Она не могла пошевелиться. Не только потому, что любое движение отзывалось острой болью в вывернутом суставе. Было что-то другое. Глубокий, животный страх, который парализовал её сильнее любой физической хватки. Она смотрела на это новое, чуждое воплощение того, кого считала давно решённой проблемой, и её инстинкты кричали об опасности. Его свободная рука медленно поднялась. Она инстинктивно зажмурилась, ожидая удара, пинка, ещё большего насилия. Но вместо боли она почувствовала лёгкое, почти нежное прикосновение. Его пальцы коснулись её спутанных чёрных волос у виска и медленно, плавно провели по ним, поправляя непослушную прядь. Она осторожно приоткрыла глаз. Перед ней был уже не тот демон с ледяным взглядом. Его лицо смягчилось. Уголки губ приподнялись в странной, почти детской, но неестественной улыбке. Только сейчас в ней не было наивности. Была жуткая, вымученная пародия. — Ну вы чего, мисс Циркуль? — прозвучал его голос. Но это был не тот металлический, угрожающий шёпот. Это был голос, каким он, возможно, говорил раньше — чуть выше, мягче, с наигранной заботой. Он прозвучал так неожиданно и диссонирующе, что от этого стало ещё страшнее. — Чего вы так боитесь? Он разжал пальцы, отпуская её руку. Она машинально отдернула её, прижимая к себе. — Что было в прошлом, лучше оставить в прошлом, так ведь? — продолжил он тем же слащаво-мягким тоном, глядя на неё своим единственным глазом, в котором теперь читалась пустота, прикрытая этой жутковатой маской «нормальности». Она не могла ответить. Её голос дрожал, губы плохо слушались. — Да… — выдавила она наконец, звук вышел хриплым и несвязным. — Вот и хорошо… — протянул он, и его улыбка стала чуть шире, но глаза оставались мёртвыми. Затем он развернулся, оставив её стоять в коридоре, и пошёл прочь. Его походка была спокойной, лёгкой, спина прямой — образцовый ученик, покидающий школу после уроков. Ни намёка на ту ярость или угрозу, что были секунду назад. Циркуль смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом. И только тогда паралич страха начал отступать, уступая место другой, более знакомой эмоции — ярости. Медленно, как раскалённая лава, она заполняла её. Её лицо, искажённое испугом, постепенно перекосилось в злобную, оскаленную гримасу. «Он посмел… Этот сопляк… Этот КУСОК МЯСА, который должен был сгнить в земле, посмел…» — мысли крутились вихрем унижения и бешенства. Она злилась на себя — как она, учительница, могла так струсить перед учеником? Перед тем, кого она сама… Она злилась на него — за его наглость, за эту жуткую, двуличную игру, за то, что он заставил её почувствовать себя слабой. Но стоило ей вспомнить его взгляд в тот момент, когда он сжимал её палец — этот чистый, бездонный холод, в котором не было ничего человеческого, — как ярость натыкалась на ледяную стену страха. Её руки снова начинали дрожать, но теперь уже не от боли. Она могла бы выговориться мисс Тавел или мисс Блуми. Пожаловаться на дерзкого ученика. Но сказать ему всё это в лицо? Сейчас? После этого? Нет. Слова застревали в горле при одной мысли об этом. Так она и осталась стоять в пустом коридоре — разрываемая между кипящей злобой и леденящим, первобытным страхом. Одна часть её жаждала немедленной, жестокой расправы, возвращения к старым, простым порядкам, где ученики боялись, а учителя карали. Другая — более тихая, более инстинктивная — шептала, что перед ними уже не жертва, а что-то иное. Что-то, что само могло карать. И эта внутренняя борьба делала её ещё более уязвимой, ещё более непредсказуемой. Она была загнана в угол, и Эбби только что наглядно показал ей, кто в этом углу хозяин. А его уход со спокойной спиной и сатанинской улыбкой был лишь подтверждением: он знал это. И наслаждался этим.

***

Эбби вернулся домой. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая внешний мир, полный трещин, вмятин и немых угроз. Мисс Малум вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Её лицо, как всегда, светилось осторожной надеждой, смешанной с вечной тревогой. — Сынок? Как первый день? — спросила она, её голос дрогнул от напряжения. Эбби остановился в прихожей, сняв туфли. Он поднял на неё взгляд. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Ни тени гнева, усталости или волнения. — Всё нормально, мама, — ответил он ровным, тёплым тоном, который звучал на удивление естественно. — Меня отстранили на неделю за драку. Слова повисли в воздухе. Мисс Малум замерла. Шок от услышанного — «драка», «отстранили» — сперва ошеломил её. Но ещё больше её поразило не это, а его лицо. Не было ни вины, ни смущения, ни даже обычной для него отстранённой пустоты. Было странное, непроницаемое спокойствие. Как будто он сообщил о том, что на улице дождь. — За… за драку? — переспросила она, не веря своим ушам. — Эбби, что случилось? Он кивнул и начал объяснять. Спокойно, методично, опуская самые кровавые детали, но и не скрывая сути. О том, как его окружили, как один из них ударил первым. Как он ответил. Его рассказ был лишён эмоциональной окраски, как полицейский протокол. Он не оправдывался и не обвинял с жаром. Просто констатировал факты. Когда он закончил, мисс Малум была бледна. Её материнский инстинкт требовал немедленно броситься в школу, «разобраться», «защитить», «потребовать объяснений у этой Грейс». — Я сейчас позвоню… нет, я сама поеду туда! Это безобразие! Они же тебя спровоцировали! Но Эбби мягко, но твёрдо взял её за руку. — Мама, всё в порядке, — повторил он, и в его голосе прозвучала та самая, неестественная для него, но убедительная твёрдость. — Я сам разобрался. Не надо никуда ехать. Неделя — не проблема. Я позанимаюсь дома. Всё хорошо, правда. Он смотрел ей прямо в глаза, и его спокойствие было таким заразительным и в то же время таким абсолютным, что её порыв угас. Она видела в его взгляде не просьбу, а решение. Он не нуждался в её защите. Более того, он, казалось, запрещал ей вмешиваться. Это было страшно, но и обезоруживающе. Она нехотя кивнула, чувствуя, как привычная роль заботливой матери уплывает у неё из рук. — Хорошо… хорошо, сынок, — прошептала она. — Если ты так говоришь… Он улыбнулся ей — той же мягкой, вежливой улыбкой, что показывал в школе, — развернулся и поднялся в свою комнату. Дверь закрылась. Он сбросил рюкзак на пол, снял школьную одежду, облачился в старые, удобные треники и футболку. Затем подошёл к книжной полке и взял не учебник, а толстый, потрёпанный том в простой обложке, который он взял в местной публичной библиотеке пару дней назад. На корешке скромно значилось: «Основы материаловедения и кустарного производства. Справочное пособие». Он сел за свой стол, придвинул лампу и открыл книгу. Но это была не та книга, что значилась на обложке. Внутри, аккуратно вклеенные между страниц о свойствах металлов и дерева, лежали распечатанные на принтере листы, сшитые в самодельный блокнот. На первой странице рукописным, чётким почерком было выведено: «Теория, конструирование и применение импровизированного оружия ближнего боя. Сборник». Он перелистнул несколько страниц. Схемы, чертежи, расчёты прочности. Описание того, как обычные предметы — ручки, компакт-диски, свёрнутые журналы, ремни — можно превратить в опасные инструменты. Разделы о точках поражения, о силе удара, о маскировке. Он читал внимательно, временами делая пометки на чистом листе. Его лицо снова стало сосредоточенным и холодным. Спокойствие, которое он демонстрировал матери, испарилось, сменившись интенсивной, хищной собранностью. Неделя отстранения была не наказанием — это был подарок. Время без лишних глаз, без необходимости играть роль. Время для углублённой подготовки. Он изучал не просто как драться. Он изучал, как превращать окружающий мир в арсенал. Как быть готовым ко всему. Его взгляд скользил по схемам заточек, по описаниям болевых точек, доступных даже при разнице в росте и силе. Каждая строчка, каждый рисунок приближал его к цели. К той встрече, которая теперь была неизбежна. И на этот раз он хотел быть вооружён не только яростью и силой, но и знанием. Беспощадным, точным, прикладным знанием.

***

Новый день застал мир в предрассветной сизой дымке, когда воздух был холодным и острым, как лезвие. Солнце ещё только собиралось выбраться из-за горизонта, окрашивая небо грязновато-розовыми полосами. В это же самое время Эбби уже заканчивал свою утреннюю пробежку. Его тело, одетое в тёмный спортивный костюм, двигалось с привычной, экономичной эффективностью, вдоль пустынных аллей спального района. На этот раз маршрут был длиннее, сложнее — с резкими подъёмами и спусками, имитирующими непредсказуемую местность. Он остановился у старой, облупившейся скамейки на окраине небольшого сквера. Его дыхание было ровным, лишь чуть участившимся, на лбу выступили капельки пота, которые он смахнул тыльной стороной ладони. Он сел, сделал несколько глубоких вдохов, взял с собой прихваченную бутылку с водой и одним долгим глотком осушил её. Пустую пластиковую ёмкость он смял в ладони с сухим хрустом и метким броском отправил в ближайшую урну. Затем его взгляд, обычно блуждающий или устремлённый вдаль, упал на землю перед скамейкой — на утоптанную землю, покрытую прошлогодней листвой и пылью. И в его сознании, как вспышка, мелькнул образ. Чёткий, детализированный. Не просто пистолет, а чертеж разобранный на компоненты. Без раздумий он наклонился, подобрал с земли прочную, прямую ветку, отломив излишки. Затем, используя её как стилус, начал чертить на земле. Линии выходили резкими, уверенными. Контур рамки, ствол, мушка, целик, спусковая скоба, рукоятка. Он не просто рисовал картинку. Он воспроизводил инженерный эскиз со всеми внутренними деталями: возвратная пружина, затвор, ударно-спусковой механизм, магазин. Закончив чертёж, он отбросил палку и начал вслух, монотонным, бормочущим голосом, перечислять каждую часть, тыча пальцем в соответствующие линии на земле: — Рамка… Ствол, нарезной участок, казённая часть… Затворная задержка… Возвратная пружина… Ударник… Спусковой крючок… Предохранитель… Магазин, пружина подачи, патрон… Это была не игра. Это была ментальная и физическая зарядка одновременно. Подкрепление знаний через мышечную память и речевую активность. Так он «отдыхал» — не позволяя мозгу расслабиться ни на секунду. Но на одном элементе он споткнулся. Палец замер над схемой тической деталью возле спускового крючка. Название вертелось на языке, но не выходило. «Выступ… шептало? Нет, это другое… Защёлка?» Внутренняя система УСМ была сложной, и какая-то мелкая, но критически важная деталь — та, что удерживает курок на боевом взводе до момента выстрела, — выпала из памяти. Его лицо, до этого сосредоточенное, исказилось. Брови сдвинулись, губы плотно сжались. Пустота в памяти, даже в такой мелочи, воспринималась как личное оскорбление, как слабость. — Чёрт… — вырвалось у него сквозь зубы с шипящим звуком. Его кулак инстинктивно сжался, костяшки побелели. Он резко подкинул голову, глядя в серое, светлеющее небо, будто ища ответ там. — Нужно повторить, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучала не досада, а холодная, методичная констатация задачи. — Раздел УСМ. От начала до конца. С этим решением внутреннее напряжение немного спало. Он встал со скамейки, сделав последний, оценивающий взгляд на свой земляной чертёж. Через пару часов его сотрут ноги прохожих. Он уже перенёс его в голову, отметив слабое место для последующей работы. Он сделал несколько лёгких подпрыгиваний на месте, разминая ноги, и снова рванул в бег. Его шаги стали быстрее, решительнее. Каждая пробежка, каждый прожитый день, каждая освоенная деталь — всё это были кирпичики. И он не мог позволить себе ни одного бракованного. Ни одной трещины в знании. Особенно когда дело касалось инструментов, которые однажды могут понадобиться для очень конкретного, очень личного дела.