Часть 9

Новый день начался так же, как и предыдущие десятки — с пробежки. Эбби двигался по привычному маршруту, его дыхание было ровным, ритмичным, как поршни в отлаженном механизме. Ноги послушно несли его вперёд, мышцы работали с привычной, почти звериной грацией. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, когда он завершил очередной круг и остановился у знакомой скамейки. Бутылка с водой опустела за пару секунд. Смятый пластик с хрустом отправился в урну — точно, без промаха. Эбби уже собирался продолжить бег, но замер, услышав приближающиеся шаги. — Эбби? — голос был знакомым, но сейчас звучал неуверенно. Энджел. Он стоял в нескольких метрах, одетый в лёгкую одежду, его длинные белые волосы слегка растрепал утренний ветерок. Два пера на макушке колыхались. На его лице читалась смесь надежды и неловкости. — Привет, — коротко бросил Эбби, не меняя позы. Он не улыбнулся, но и не выглядел враждебно. Просто смотрел своим единственным глазом, ожидая. Энджел подошёл ближе, присел на край скамейки. Повисла неловкая пауза. Было видно, что он подбирает слова. — Я… мы волновались. В школе говорят, тебя отстранили на неделю. Из-за того… из-за драки с ними. Эбби кивнул, не проявив ни стыда, ни сожаления. — Да. Отстранили. — Но что случилось? — Энджел поднял на него взгляд, в котором читалась искренняя тревога. — Мы слышали разные версии. Зип говорит, что они просто… что ты напал первым. Но мы-то знаем их. Они никогда не скажут правду. Эбби слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Энджел продолжал задавать вопросы — осторожно, словно боясь спугнуть. Почему он не позвал их? Почему не рассказал учителям? Зачем довёл до такого? И самое главное — как у него получилось? Оливер и Эдвард сейчас в лазарете, у одного сотрясение, у второго перелом височной кости, Зип молчит и вздрагивает при каждом шорохе. Эбби отвечал коротко, отрывисто. — Они начали. Оливер ударил первым. — Они — дураки. — Сами напросились. — Учителя? Ты серьёзно? Эти учителя? — он хмыкнул, и в этом звуке не было веселья. Он не оправдывался и не искал понимания. Он просто констатировал факты, как будто речь шла о посторонних людях. И с каждой его фразой Энджел чувствовал, как между ними растёт стена. Не враждебности, а хуже — абсолютного равнодушия. Эбби говорил с ним, смотрел на него, но казалось, что его здесь нет. Что он где-то далеко, в своей собственной реальности, куда вход другим заказан. — Но Эбби, — Энджел сделал последнюю попытку, его голос дрогнул. — Ты изменился. Ты… ты другой... Наступила тишина. Эбби смотрел куда-то в сторону, на пустую урну, на убегающую вдаль аллею. Его лицо ничего не выражало. Внутри него тоже было пусто. Не обида, не злость, не тоска. Только тихое, холодное море, в котором отражались цифры, схемы, планы и лица врагов. Лица друзей там не отражались. В какой-то момент взгляд Эбби, блуждающий по пустой утренней улице, зацепился за рекламный щит на противоположной стороне. Большой банер с яркой графикой, на котором красовались изображения инструментов — дрелей, молотков, свёрл. Надпись гласила что-то о строительном магазине. Эбби слегка наклонил голову, всматриваясь. — А эта штука полезная, — проговорил он задумчиво, почти про себя. Энджел проследил за его взглядом. — Ты о чём? — не понял он. Эбби указал рукой в сторону щита. — Да вон, на чёрном банере. Инструменты. Энджел поднял глаза, посмотрел на единственный рекламный щит, виднеющийся за деревьями, и нахмурился. — Ты про… красный банер? — осторожно переспросил он. Эбби резко перевёл на него взгляд. Его единственный глаз сузился. — Я про чёрный банер с инструментами. Ты где красный видишь? Энджел моргнул, посмотрел на щит, снова на Эбби. — Эбби… он красный. Там красный фон и белые буквы. Эбби снова уставился на щит. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то неприятно шевельнулось. — Это чёрный, — отрезал он. — Он красный, — настаивал Энджел, чувствуя, как напряжение между ними растёт. — Спроси у кого угодно. Эбби резко поднялся со скамейки. Его движения стали жёстче, собраннее. — Энджел… — начал он, и в его голосе впервые за весь разговор появилась металлическая нотка. Он оглянулся по сторонам, будто оценивая обстановку. — Если ты сейчас издеваешься надо мной… — Он сделал паузу, и его слова упали в тишину как камни. — Я тебе голову оторву. Энджел замер. Он смотрел на Эбби широко раскрытыми глазами. Эта угроза была настолько чужеродной, настолько невозможной для того Эбби, которого он знал. Но в этом новом, пугающем существе, стоящем перед ним, она звучала абсолютно реально. Эбби никогда никому не угрожал. Даже хулиганам. А ему — другу — тем более. Но Эбби уже не смотрел на него. Он решительно направился к тротуару, где редкие прохожие начинали свой день. Он подходил к ним, указывал на банер и задавал один и тот же вопрос: «Какого цвета этот банер?» Люди косились на странного парня в повязке, но отвечали. Пожилой мужчина с собакой: «Красный, наверное?» Молодая девушка, пробегающая мимо: «Бордовый скорее, но да, красноватый». Женщина с сумками: «Красный, конечно». С каждым ответом лицо Эбби становилось всё более каменным. Внутри нарастало что-то тяжёлое, давящее. Когда очередной прохожий, парень в наушниках, бросил: «Красный, чё тут непонятного?» — и пошёл дальше, Эбби замер. — Какого… — прошептал он одними губами, глядя на банер, который для него по-прежнему был абсолютно и беспросветно чёрным. Сзади раздались тихие шаги. Энджел подошёл и встал рядом, боязливо, но с явным беспокойством на лице. — Эбби… — позвал он тихо. Эбби резко обернулся к нему. В его единственном глазу теперь плескалось нечто странное — смесь гнева, растерянности и чего-то похожего на страх. Но лишь на мгновение. Энджел сделал глубокий вдох и выпалил то, что вертелось у него на языке всё это время: — Ты… ты что, дальтоник?

***

Эбби сидел на краю своей кровати, уставившись в одну точку на полу. Солнце уже давно поднялось, заливая комнату тёплым, обманчиво уютным светом. Но для него этот свет был просто светом. Без цвета. Без оттенков. Врач в местной клинике, куда они с матерью сходили сразу после разговора с Энджелом, подтвердил опасения. Дальтонизм. Приобретённая цветовая слепота. Видимо, повреждение мозга, та самая черепно-мозговая травма, которая стёрла его память, заодно повредила и зрительные центры, отвечающие за восприятие цвета. Редкое, но возможное последствие. Врач говорил что-то о колбочках, о затылочной доле, о том, что это, скорее всего, навсегда. Сейчас он сидел дома, напротив миссис Малум. Она пыталась помочь ему понять масштаб проблемы самым простым способом — с помощью цветных карандашей. Перед ней на журнальном столике лежала россыпь разноцветных стержней. Она подняла один. — Этот? — спросила она осторожно, поднося карандаш к его уровню. Эбби посмотрел. Серый. Темно-серый. С чуть более светлым оттенком на грифеле. — Пурпурный? — произнёс он, и в его голосе не было вопроса, только усталая констатация своей неуверенности. Миссис Малум вздохнула. Её глаза, и так красные от недавних слёз, снова наполнились болью. — Почти, — мягко сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Фиолетовый. Она аккуратно переложила карандаш в другую стопку, в кучку тех, которые он определял неправильно. Эта кучка была значительно больше той, где лежали правильно угаданные. Эбби опустил взгляд. С минуту он сидел неподвижно, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Затем его лицо исказилось. Губы сжались, скулы заострились, а на лбу выступила напряжённая складка. Он оскалился в беззвучном, яростном оскале, обнажив зубы. Не на мать, а на себя и на вселенную. На ту слепую, жестокую случайность, которая сделала его таким. Мало того, что он забыл всю свою жизнь. Всех, кого любил. Себя самого. На потерю памяти ему, в общем-то, было плевать. Даже удобно. Он не хотел помнить того слабака, что был до. Тот Эбби был жертвой. А жертвы вызывали у него теперь только презрение. Но дальтонизм? Это было другое. Это была не потеря прошлого, а потеря настоящего. Ограничение его возможностей сейчас. Как он будет наблюдать? Как будет замечать детали, если мир для него — чёрно-белая фотография с вкраплениями серого? Как отличит красный провод от зелёного, если придётся иметь дело с взрывчаткой? Как поймёт, какого цвета таблетка или жидкость? Как будет следить за целью, если та сольётся с фоном из-за отсутствия цветового контраста? Оскал не проходил. Внутри клокотала глухая, тяжёлая ярость. Он чувствовал себя калекой. Не жалким, но ограниченным. А ограничения были для него теперь личным оскорблением. Миссис Малум смотрела на него с болью в глазах, но ничего не сказала. Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но в последний момент отдёрнула. Что-то в его позе, в напряжении, застывшем в каждой линии его тела, кричало: «Не трогай». Она видела эту пугающую способность её сына — проглатывать удары судьбы и двигаться дальше, не показывая ран. Это не было силой. Это было что-то другое — холодное и чужое. Эбби глубоко, прерывисто вздохнул, пытаясь взять под контроль бушующую внутри бурю. Нужно было думать, принимать и адаптироваться. Он поднял голову и посмотрел на стопку неправильно угаданных карандашей. Он запомнил, как выглядит этот «фиолетовый» в его глазах. Как тёмно-серый. Значит, нужно будет учиться заново. Не различать цвета, а запоминать их оттенки серого. Искать другие маркеры — форму, текстуру, яркость, положение. Приспосабливаться, как всегда. — Ещё, — сказал он хрипло, кивнув на оставшиеся карандаши. — Давай дальше. Нужно знать, что я вижу.