Часть 10

Неделя отстранения тянулась вязко и монотонно, как смола. Эбби сидел за своим столом, погружённый в изучение очередного медицинского фолианта. Вокруг него, словно крепостные стены, высились десятки стопок книг. Они громоздились на полу, на подоконнике, даже на кровати, оставляя лишь узкий проход и небольшой пятачок для сна. Анатомия глаза, физиология зрения, неврология зрительных центров, патологии цветовосприятия, диагностика и классификация дальтонизма — он прочитал всё, что смог найти в городских библиотеках и заказать через интернет. Проблема, с которой он столкнулся, была не просто сложной — она была невозможной. Медицинская наука описывала несколько видов дальтонизма: протанопия, дейтеранопия, тританопия — люди с этими нарушениями путали определённые цвета, но всё же видели мир. Ахроматопсия — полная цветовая слепота — существовала, но была врождённой и сопровождалась другими нарушениями зрения: светобоязнью, низкой остротой, нистагмом. У него не было ничего из этого. Его дальтонизм не принадлежал ни к одному из известных вариантов. Люди, болеющие дальтонизмом, хоть как-то, но видели цвета — различали оттенки, путали красный с зелёным, но видели. Эбби же видел мир исключительно черно-белым. Единственным исключением были моменты, когда свет становился невыносимо ярким — как свет прожектора, бьющий прямо в глаза. Тогда, на краткое мгновение, мир вспыхивал призрачными, неестественно насыщенными цветами, чтобы тут же погаснуть, оставив после себя лишь слепящие пятна и головную боль. Эта информация ставила в тупик даже врачей. Они разводили руками, переглядывались, бормотали что-то о «редких посттравматических феноменах» и советовали набраться терпения. Однажды ночью, когда сон не шёл, Эбби стоял у окна и смотрел на залитый лунным светом двор и вдруг заметил. Рекламный банер напротив — тот самый, из-за которого всё началось — при лунном свете обрёл очертания цвета. Он видел, что он красный. Не оттенок серого, не догадку, а именно красный. На следующем приёме у врача он рассказал об этом, надеясь, что новая деталь прояснит ситуацию. Вместо этого она создала ещё больше вопросов. Врач долго смотрел в его медицинскую карту, потом в потолок, потом снова в карту. — Чтобы разобраться в этом, нужны учёные, — наконец сказал он устало. — Специалисты по нейроофтальмологии, возможно, исследовательская группа. Но даже если мы направим запрос сегодня, информация дойдёт до них через год, не меньше. А изучение, диагностика, поиск лечения… в лучшем случае лет пять. Пять лет в лучшем случае. Мать, сидевшая рядом, побледнела и сжала губы. Отец, пришедший с работы и заглянувший в кабинет в конце приёма, молча вышел в коридор и долго стоял там, глядя в стену. Отчаяние поселилось в доме, как ещё один невидимый жилец. Эбби вернулся к своим книгам. Теперь он читал не просто для знаний — он искал ответ, который никто не мог ему дать. Он читал запоем, забывая о еде. Родители заходили к нему с тревогой во взглядах, приносили тарелки с супом, которые остывали нетронутыми, и уходили, не решаясь нарушить эту болезненную концентрацию. Дни смешались в одну серую ленту, под стать его восприятию мира. И вот, дочитав последнюю книгу из самой высокой стопки — монографию о редких формах приобретённой цветовой слепоты, не давшую ровным счётом ничего нового, — Эбби откинулся на спинку стула и запрокинул голову к потолку. Он тяжело выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом, будто выпустили воздушный шар. Вся информация, которую он поглотил за эти дни, была одной и той же. Вариации на одну тему. Описания, классификации, теории. Но ни слова о том, что происходит с ним. Глаз слипался от усталости, а шея затекла. В комнате царил полумрак — он даже не заметил, как солнце село и наступила ночь. На столе, рядом с грудой медицинских томов, лежала последняя книга, которую он ещё не открывал. Та, которую он откладывал напоследок, как странную, почти иррациональную надежду. Эбби медленно опустил голову и посмотрел на неё — детская раскраска. Яркая обложка, на которой для него — лишь пятна разной интенсивности серого. Крупными буквами название: «Учим цвета с весёлыми зверятами!» Внутри — контуры, ждущие, чтобы их заполнили цветом, и подписи: «Этот шарик — красный», «Это солнышко — жёлтое», «Трава — зелёная». Он не мог вылечиться. Врачи сказали — годы, возможно, никогда. Учёные, исследования, надежды — всё это было где-то там, в туманном будущем, которое могло не наступить. Но он не мог ждать и позволить себе быть ограниченным, слабым, ущербным. Не сейчас и не после всего. Если он не может вернуть цвета миру, он научится жить в этом чёрно-белом мире. Он научится запоминать, какие оттенки серого соответствуют каким цветам. Он превратит свою слепоту в знание и инструмент. Эбби открыл раскраску на первой странице. Простые картинки, толстые контуры, крупные подписи. Для детей, которые только начинают говорить. Для него — единственный доступный учебник. Он взял простой карандаш. Вместо того чтобы раскрашивать, он начал делать пометки на полях. Напротив красного шарика, который для него был тёмно-серым, почти чёрным, он вывел аккуратным почерком: «Красный. Очень тёмный, почти чёрный при слабом свете. При ярком — светлеет до средне-серого». Напротив жёлтого солнца, которое виделось ему светло-серым, почти белым: «Жёлтый. Самый светлый из основных. Легко спутать с белым или очень светлым зелёным. Смотреть по контексту». Зелёная трава легла в спектр средних серых с лёгким холодным оттенком. Он методично, страница за страницей, создавал свою собственную карту мира. Не мира цветов, а мира серых оттенков, каждый из которых имел имя и значение. Родители, заглянувшие в комнату среди ночи, застали его за этим занятием. Он сидел, склонившись над детской книжкой, и его единственный видимый глаз, лишённый цвета, смотрел на серые пятна с такой интенсивностью, будто от этого зависела его жизнь. Его новая жизнь, выстроенная на руинах старой, требовала, чтобы он был совершенным орудием. А совершенное орудие не может иметь слабых мест. Он заштопает эту прореху знаниями, если не может заштопать её лекарствами. За окном светало. Эбби перевернул очередную страницу и остановился, глядя на простой рисунок — радугу. Семь полос, семь подписей: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый. Для него — семь полос серого, от почти чёрного до почти белого, с едва уловимыми переходами. Он долго смотрел на них, запоминая порядок, интенсивность, соотношение. Потом отложил карандаш и откинулся на стул, снова глядя в потолок. — Я запомню, — прошептал он в тишину. — Я всё запомню. Где-то внизу, на кухне, мать тихо плакала, глядя на остывший ужин, который он снова не тронул. Отец сидел рядом, обняв её за плечи, и молчал. А наверху, в комнате, заваленной книгами, их сын учился видеть мир заново по-своему — по-новому.

***

Солнечный свет заливал гостиную, но для Эбби это был просто свет — разной интенсивности, но без цвета. Он сидел на диване, напротив него на журнальном столике была разложена всё та же россыпь цветных карандашей. Миссис Малум, его мать, сидела рядом, старательно подбирая очередной экземпляр из стопки. — Этот? — спросила она, поднимая карандаш. Эбби прищурился, вглядываясь в оттенок серого. Тёмный, ближе к чёрному, но с чуть заметным холодным подтоном. — Синий, — ответил он твёрдо. Мать улыбнулась и отложила карандаш в стопку «правильно». Эта стопка росла с каждым днём. Дни тренировок, дни, когда он сидел с этой детской раскраской, запоминая, какой серый соответствует какому цвету, — всё это приносило плоды. Основные цвета он теперь угадывал почти безошибочно. Красный, жёлтый, зелёный, синий — для них в его чёрно-белом мире нашлись свои, твёрдо закреплённые оттенки серого. Но некоторые цвета ставили его в тупик. — А этот? — мать протянула следующий карандаш. Эбби посмотрел. Серый — средний, тёплый оттенок, но с какой-то неуловимой примесью, которую он не мог классифицировать. — Пурпурный? — произнёс он скорее как вопрос, чем как ответ. — Почти, — мягко сказала мать. — Это сиреневый. Пурпурный чуть темнее и холоднее. Он кивнул, мысленно добавляя новую информацию в свою внутреннюю базу. Сиреневый — средне-серый с лёгкой теплотой. Пурпурный — темнее и холоднее. Нужно запомнить. — А этот? — мать показала ещё один. Серый, но сложный — в нём смешивалось что-то от тёплой гаммы и что-то от холодной, создавая странный, неопределимый оттенок. — Серо-буро-малиновый? — спросил Эбби, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на тень иронии. Миссис Малум тихо рассмеялась — негромко, но искренне. — Нет, милый. Это просто коричневый. Тёмный, насыщенный коричневый. Эбби хмыкнул. Серо-буро-малиновый, коричневый — какая разница. В его мире они всё равно были просто оттенками серого. Главное — основные цвета. Красный, чтобы не путать сигналы. Зелёный, чтобы понимать, где трава, а где асфальт. Синий и жёлтый — для базовой ориентации. Остальное — детали, которые можно запомнить или игнорировать. Они продолжили карандаш за карандашом. Оранжевый, голубой, фиолетовый, розовый. Эбби угадывал, иногда ошибался, но всё реже. Его мучения не прошли даром. Бессонные ночи над раскраской, страницы, исписанные пометками, бесконечные сравнения оттенков серого — всё это выстроилось в стройную систему. Он не видел цветов, но он их знал. Знал, каким серым они должны быть. Когда стопка «правильно» почти сравнялась со стопкой «ещё не разобрано», миссис Малум отложила последний карандаш. Она посмотрела на него — на своего изменившегося, чужого, холодного сына, который сидел перед ней с непроницаемым лицом и единственным глазом, смотревшим на мир сквозь призму серого. И вдруг, без предупреждения, она подалась вперёд и обняла его. Крепко, отчаянно, прижимая его голову к своей груди, как в те далёкие времена, когда он был маленьким и падал, разбивая коленки. Эбби замер. Его тело на мгновение окаменело, инстинктивно готовое оттолкнуть, вырваться из захвата из-за неожиданности и нарушение личного пространства. Он уже поднял руку, чтобы мягко, но твёрдо отстранить её, как вдруг почувствовал всхлипы. Мать плакала. Тихо, сдавленно, стараясь не издавать громких звуков, но всем тером дрожа от беззвучных рыданий. Он почувствовал, как по его волосам, по лбу, по щеке потекли тёплые, влажные дорожки — её слёзы. Она не говорила ни слова. Не причитала, не спрашивала, не жаловалась. Она просто плакала, прижимая его к себе, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Эбби не чувствовал её тепла. Не чувствовал той самой, щемящей связи, которую должны чувствовать дети к матерям. Его эмоциональный спектр был так же выжжен, как и зрительный. Но он понимал холодным, аналитическим умом, что эти слёзы — не просто слёзы. Это была награда и признание его усилий. Поддержка, которую она могла ему дать единственным доступным ей способом. Он не мог сказать, сколько ей стоило сдерживаться всё это время, сколько ночей она не спала, сколько слёз выплакала в подушку, глядя на его отчуждённость. Он не мог понять, каково это — иметь сына, который смотрит на тебя как на чужую. Но он мог принять этот жест. Его рука, уже готовая оттолкнуть, медленно опустилась. Потом поднялась снова и осторожно, неуклюже, как будто он делал это впервые в жизни — а может, так оно и было для этого нового Эбби — легла ей на спину. Он приобнял её в ответ. Движение было неловким, лишённым привычной нежности, но это было объятие. Первое, которое он инициировал сам. — Всё хорошо, мам, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, но в нём не было прежней ледяной отстранённости. — Мне не трудно. Он не говорил неправду. Ему действительно не было трудно. Трудно было тому, прежнему Эбби, который, возможно, плакал бы сейчас вместе с ней. Новому Эбби это давалось как часть плана, как ещё одна задача, которую нужно решить. Но для неё эти слова значили всё. Миссис Малум лишь крепче прижала его к себе, и её плечи продолжали вздрагивать в беззвучных рыданиях. — Я знаю, сынок, — прошептала она сквозь слёзы. — Я знаю... ты справишься. Ты всегда справляешься. А он сидел неподвижно, позволяя ей плакать, и смотрел своим единственным глазом на разбросанные по столу карандаши — серые, серые, серые, каждый со своим именем, каждый — ключ к миру, который он никогда не увидит по-настоящему, но научился распознавать. Где-то за окном светило солнце, раскрашивая мир в миллионы оттенков, которые для него были лишь градациями одного цвета. Но в этой комнате, в этом редком, неловком объятии, было что-то, что не требовало цвета. Что-то, что можно было чувствовать и без зрения. И, возможно, впервые за долгое время, Эбби позволил себе просто быть. Не охотником, не мстителем, не стратегом. А просто сыном, которого обнимает мать. Даже если он сам до конца не понимал, что это значит.