Часть 11

За окном сгущались сумерки, когда Эбби вышел из дома. Капюшон толстовки был натянут глубоко, скрывая повязку и половину лица. Завтра заканчивалось его отстранение, и он возвращался в школу. Но сначала нужно было кое-что проверить. Один эксперимент, маленькая проверка того, насколько далеко зашли его новые возможности. Район, в который он направлялся, был известен своей дурной славой. Бары здесь посещали те, кому было плевать на законы, и те, кому было нечего терять. Место, где пятнадцатилетний парень в капюшоне выглядел как приглашение к неприятностям. Именно это Эбби и нужно было проверить. Дверь бара была тяжёлой, обитой чёрным дерматином. Он толкнул её, и внутрь вместе с ним ворвался холодный вечерний воздух, смешавшись с густым запахом перегара, дешёвого табака и старого дерева. В помещении было полутемно. Тусклый свет едва доставал до дальних углов, оставляя пространство вязким и плотным. Несколько десятков пар глаз уставились на вошедшего. Эбби ощутил эти взгляды как физическое давление — тяжёлое, оценивающее, хищное. Здесь были те, кто привык смотреть на других свысока. У многих взгляд был мутным от выпитого, у некоторых — острым, как лезвие. Лица, изрезанные шрамами, покрытые татуировками, грубые, как наждак. Кое-кто, как и он, смотрел на мир одним глазом — второй скрывала повязка или давно заживший рубец. Эбби не замедлил шага. Он прошёл между столиками, не глядя по сторонам, но отмечая каждое движение. Его новый, натренированный слух ловил шёпоты, скрип стульев, звон стаканов. Его тело было готово к любому развитию событий. Но никто не тронул его. Он был либо слишком странным, либо слишком спокойным для этого места. Он сел за барную стойку, рядом с крупным мужчиной в кожаной жилетке, украшенной нашивками и металлическими заклёпками — байкер, подметил он. Эбби заметил его мотоцикл на улице — массивный чоппер с яркой, бросающейся в глаза росписью и красные черепа. Для Эбби они были просто тёмными пятнами на сером фоне, но он запомнил их форму. Он уставился на мужчину. Тот, допивая своё пиво, краем глаза заметил пристальный взгляд и повернул голову. Перед ним сидел подросток — худой, бледный, с закрытым капюшоном лицом, из-под которого торчала лишь челюсть и тонкие губы, сложенные в странную, почти нахальную улыбку. — Хэй! — сказал Эбби, и его голос прозвучал удивительно бодро в этой тяжёлой, пропитанной алкоголем атмосфере. Байкер скривился. Он явно не воспринял этого сопляка всерьёз. — Чего тебе? — бросил он, уже отворачиваясь к своему стакану. — Это твой байк с красными черепами на улице? — спросил Эбби, и его улыбка стала чуть шире. Мужчина замер. Медленно, с показным безразличием, он повернулся к нему. — Ну допустим? — голос его звучал настороженно, но в нём ещё чувствовалась снисходительность. — Какой-то придурок его пнул, — сказал Эбби, пожав плечами. — Теперь тот лежит. Напряжение, повисшее в воздухе, стало почти осязаемым. Байкер резко выпрямился. Его рука, лежавшая на стойке, сжалась в кулак так, что костяшки побелели. — Что?! — рявкнул он, и в этом рыке смешались ярость и тревога. Он сорвался с места, едва не опрокинув табурет, и широкими шагами направился к выходу, уже на ходу выкрикивая проклятия в адрес гипотетического обидчика. Дверь за ним громко хлопнула. Те, кто был в баре, на секунду проводили его взглядами — кто с любопытством, кто с равнодушием, — а затем вернулись к своим делам. Разговоры возобновились, стаканы снова зазвенели. Эбби сидел на месте байкера, глядя ему вслед. Его улыбка стала чуть заметнее, чуть холоднее. Он не сказал ни слова правды. Байкер стоял ровно там, где его оставили. И всё же человек сорвался с места, потому что сказанное подростком задело что-то глубже рациональной проверки. Эбби усмехнулся про себя. Он перевёл взгляд на бармена. Тот стоял за стойкой, вытирая стакан грязноватой тряпкой, и смотрел на него с выражением, в котором смешались любопытство и неодобрение. По правилам заведения, он должен был спросить, что хочет гость. Но гость выглядел так, будто ему не больше пятнадцати. — Ты не слишком мал, чтобы тут находиться? — спросил бармен, и его голос был ровным, но с явным подтекстом. Эбби пожал плечами, продолжая смотреть на него своим единственным глазом, скрытым тенью капюшона. Бармен выдержал паузу, видимо, ожидая, что парень уйдёт сам. Но Эбби не двигался. — Даже не надейся, — добавил бармен уже жёстче. — Ты слишком мал. — Неужели алкоголь — единственное, что может развеселить? — спросил Эбби, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти игривая нотка. Бармен прищурился. — А на что ты ещё надеешься? Эбби сделал вид, что задумался. Он опустил взгляд на стойку, провёл пальцем по её шершавой поверхности, потом снова поднял глаза. — Ну не знаю, там... — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Белый порошок... Бармен, который до этого смотрел куда-то в сторону, резко перевёл взгляд на него. Его движения замерли. Тряпка повисла в руке. — Чего?.. — выдохнул он, и в этом одном слове было всё: напряжение, опасность, готовность к действию. Эбби не отвел взгляда. Его улыбка стала чуть заметнее, чуть холоднее. — Да ладно, друг, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты знаешь, о чём я. Бармен выпрямился. Его лицо, ещё секунду назад казавшееся усталым и равнодушным, теперь было жёстким, как камень. — Охренел, пацан? — голос его звучал приглушённо, но в нём слышалась настоящая угроза. — Я тебе что, барыга?! Эбби не дрогнул. Он смотрел прямо в глаза бармену, и его взгляд из-под капюшона был пугающе спокойным. — А есть разница? — спросил он, и в этом простом вопросе было столько ледяного презрения, что бармен на мгновение опешил. Но опешил он недолго. Его лицо побагровело, он оглянулся через плечо, ища взглядом кого-то из своих. — Так! — рявкнул он, тыча пальцем в сторону Эбби. — Где охрана?! Выведите его отсюда нахрен! Эбби услышал тяжёлые шаги за спиной. К нему направлялся крупный мужчина, чья тень легла на стойку, перекрывая тусклый свет. Он был массивным, с бычьей шеей и руками, покрытыми татуировками, которые в этом свете казались просто тёмными узорами на серой коже. Эбби не торопясь повернул голову и оглядел его. Ширина плеч, длина рук, центр тяжести. В его голове мгновенно выстроилась схема возможных действий — куда бить, как уйти от захвата, как использовать вес противника против него самого. Но сейчас он не стал. Он поднял руки в примирительном жесте, и его улыбка стала почти дружелюбной. — Ладно-ладно, — сказал он легко. — Ухожу-ухожу... Он уже начал спускаться со стула, когда тяжёлая ладонь охранника легла ему на плечо. Пальцы сжали ткань толстовки и то, что под ней — мышцы, кости, сухожилия. Эбби не дёрнулся и не попытался вырваться. Он просто замер, и в этой неподвижности было что-то более опасное, чем любой рывок. Его голос, когда он заговорил, стал тихим и ровным, как лезвие, положенное на горло. — Руки убрал. Охранник не воспринял его всерьёз. Пальцы сжались сильнее, вдавливаясь в плечо. Эбби моргнул, а потом он двинулся. Он не видел цвета рубашки охранника, не видел оттенка его татуировок. Но он видел другое — костяшки пальцев, суставы, точки давления. Его собственная рука метнулась вверх и схватила охранника за мизинец. Движение было коротким, резким, точным, как удар скальпеля. Он вывернул палец. Охранник вскрикнул — не от боли даже, от неожиданности. Его колени подогнулись, тело непроизвольно опустилось вниз, следуя за вывернутым суставом. Эбби продолжал давить, не с силой, но с безжалостной механикой рычага. Охранник оказался на коленях, потом его локоть упёрся в пол, лицо исказилось гримасой боли. В баре стало совсем тихо. Эбби смотрел на поверженного мужчину сверху вниз. В его единственном глазу не было ни злости, ни торжества. Только холодная, ледяная оценка — ещё секунда, и палец хрустнет. Ещё две — и вывихнут запястье. Затем он отпустил. Охранник остался стоять на коленях, тяжело дыша, прижимая к груди пострадавшую руку. Эбби не смотрел на него. Он провёл ладонью по тому месту на плече, где только что была чужая рука, будто смахивая пыль. Движение было медленным, почти театральным. Затем он поднял взгляд на бармена, который побелел. Рука, всё ещё сжимавшая стакан, мелко дрожала. Он смотрел на подростка в капюшоне, который только что поставил на колени его охранника, и не находил слов. Эбби улыбнулся ему — той же лёгкой, почти вежливой улыбкой. — Спокойной ночи, — сказал он. И под взглядами всего бара — десятков пар глаз, среди которых были и одинокие, как у него, — медленно направился к выходу. Эбби толкнул дверь, собираясь выйти на холодный вечерний воздух, но не успел сделать и шага. Чья-то рука схватила его за ворот толстовки, дёрнула вверх, и мир перевернулся. Его приподняли над землёй, как котёнка, за шкирку, и тяжёлая, пропахшая табаком и потом туша прижала его к стене бара. Кирпичи впились в спину, а перед глазами — байкер. Красное лицо, раздутые ноздри, зрачки, сузившиеся от ярости. — Ах ты мелкий ублюдок! — прошипел он, и его пальцы сжались на толстовке сильнее, заставив ткань затрещать. — Кто пнул мой байк, а?! Кто?! Да и пнул ли вообще?! Мотоцикл в полном порядке, я проверял! Ты, падла, меня разыграл?! Эбби висел в его руках, капюшон сполз, открыв чёрную повязку и бледное лицо. Он не сопротивлялся и не дёргался. Его единственный глаз медленно, лениво отвёл взгляд в сторону, словно он задумался о чём-то отвлечённом. — Правда? — переспросил он задумчиво, почти мечтательно. — Я думал, что достаточно его пнул, чтобы тот выглядел как металлолом. Как жаль, что не получилось. Он перевёл взгляд обратно на байкера, и в уголках его губ расцвела улыбка. Та самая — лёгкая, почти вежливая, но от которой по спине бежали мурашки. — Обещаю, в следующий раз ударю сильнее. Байкер взбесился. Его лицо стало багровым, жилы на шее вздулись, хватка на горле Эбби стала почти удушающей. — Да я тебя, сопляк... Эбби поднял руки. Жест был медленным, примирительным, почти комичным в его положении — висящего в воздухе, беззащитного. — Оу-оу, — протянул он с наигранным испугом. — Обижать детей не хорошо, знаете ли, дядя. Удар пришёлся ровно в центр лица. Эбби не размахнулся — зачем, когда можно ударить с короткой дистанции, вложив всю силу в костяшки, всё напряжение в запястье? Голова байкера дёрнулась назад, хруст сломанного носа прозвучал отвратительно громко в тишине ночной улицы. Кровь хлынула мгновенно, заливая подбородок и куртку. Пальцы разжались. Эбби упал, но не рухнул — он приземлился с лёгкой, кошачьей грацией, согнув колени и тут же выпрямившись. Всё его тело было пружиной, готовой разжаться в любой момент. Байкер схватился за лицо, зажимая разбитый нос, из его горла вырывались хриплые, нечленораздельные звуки. А из дверей бара уже выходили другие. Трое, пятеро, восемь — Эбби не считал. Ему было всё равно, сколько их. Компания байкера, те, кто не любит драк, предпочитая гасить их быстрым и жестоким избиением — все они высыпали на улицу, окружая его, сжимая кольцо. В их руках блестели кастеты, в глазах — уверенность. Эбби посмотрел на них — восемь взрослых против одного ребёнка. Его лицо было спокойным, даже расслабленным. Только улыбка стала шире. Он скинул толстовку, оставшись в одной футболке, и отбросил её в сторону. Теперь он был лёгким и свободным. — Ну, — сказал он, поворачиваясь к ним и разводя руки в стороны, будто приглашая в объятия. — Нападайте. Первый бросился сразу — крупный, с выбритыми висками, его кулак летел прямо в лицо. Эбби не стал встречать удар. Он ушёл вниз, проскользив под рукой, и одновременно толкнул плечом ближайший стул, стоявший у входа. Стул врезался в голени нападавшего, тот споткнулся, потерял равновесие, и Эбби уже был рядом — короткий удар в солнечное сплетение, и мужчина осел, хватая ртом воздух. Второй и третий налетели с двух сторон. Эбби прыгнул, цепляясь за край высокого столика, подтянулся и ушёл вверх, его ноги описали дугу в воздухе. Пятка врезалась в висок одного, носок — в плечо второго. Они разлетелись в стороны, а Эбби уже карабкался выше, на стойку, на полки, на что угодно, лишь бы не дать им схватить себя. Он не дрался, как они. Не вкладывал всю силу в каждый удар, не пытался подавить массой. Он был быстрее, что и было его преимуществом. Они пытались схватить его — он ускользал. Пытались окружить — он подныривал под руки, отталкивался от спинок стульев, от столов, от стен. Его тело двигалось там, где взрослые мужчины застревали. Он пролезал между ними, как змея, оставляя после себя точные, рассчитанные удары в колени, в пах, в рёбра. Удар настиг его со спины. Кто-то из тени — Эбби не успел среагировать. Кулак врезался в лопатку, и мир на мгновение качнулся, потеряв ориентацию. Он отлетел к стене, боль обожгла спину, а в голове на секунду всё смешалось — где верх, где низ, где противник. Единственный глаз не давал глубины, и в темноте, в мешанине тел, это было смертельно опасно. Но Эбби уже привык к этому. Он не видел цвета — он видел другое. Движение, силуэты, контуры и траектории. Он нырнул под очередной удар, перекатился по полу и выпрыгнул, врезавшись плечом в колени ближайшего противника. Тот рухнул, и Эбби, не останавливаясь, оттолкнулся от его спины, взлетая на стол. В этот момент выскочил охранник — тот самый, с вывернутым пальцем. Его лицо было перекошено от злобы, в руках он держал тяжёлый деревянный стол, сдвинутый от стены. Он размахнулся и швырнул его в Эбби. Стол летел, перекрывая пространство, прижимая к стене. Эбби не успел бы увернуться — слишком быстро и мало места. Но он и не стал. Он прыгнул на стул, стоявший на столе, и в тот же миг, когда стул под его ногами зашатался, оттолкнулся, взлетая выше. Его нога, описав дугу, врезалась в голову охранника с такой силой, что тот рухнул, не издав ни звука. Эбби приземлился на четвереньки, вскочил и тут же почувствовал, как чья-то рука схватила его за лодыжку. Он покраснел от злости на себя — увлёкся, потерял бдительность. Но вместо того чтобы вырываться, он использовал захват как опору. Согнулся, перекинул тело, и свободная нога, набрав скорость, врезалась прямо в лицо держащего. Рука разжалась. Эбби, используя инерцию, сделал сальто назад, отбрасывая себя на несколько метров от основной свалки. Приземлился на руки, перекатился и замер. Он сидел на шпагате. Прямо посреди разгромленного бара, среди стонов и крови, его ноги были вытянуты в идеально ровную линию. Гибкость, которую врачи называли «последствием нестандартного сращения», сейчас была его оружием. В баре стало тихо. Те, кто ещё мог стоять, смотрели на него с чем-то, что очень походило на страх. Он не просто дрался — он двигался так, как они не могли. Он был везде и нигде одновременно, и каждый раз, когда они думали, что поймали его, он оказывался за их спинами. Через двадцать минут, или тридцать, в заведении стало совсем тихо. Только стоны, тяжёлое дыхание, скрип разбитой мебели. Почти все лежали. Кто-то скорчившись, кто-то раскинувшись, кто-то пытался сесть, но не мог. Байкер сидел у стены, размазывая кровь по лицу, его глаза смотрели на Эбби с ненавистью, в которой уже не было силы. Охранник лежал без движения, придавленный собственным столом. Эбби стоял в центре этого хаоса. Его дыхание было сбивчивым, на щеке алела свежая ссадина, футболка была порвана на плече. Он был в крови — чужой или своей, неважно. Но он стоял. С лёгкостью в позе, которая говорила: я готов продолжать. Его единственный глаз медленно обвёл помещение — оценил и удовлетворился. Взгляд упал на бармена. Тот так и не сдвинулся с места за стойкой, вцепившись в край так, что костяшки побелели. Его лицо было пепельно-серым, рот приоткрыт. Он смотрел на разгром, на своих людей, на подростка в разорванной футболке, стоящего посреди всего этого, и не мог поверить своим глазам. Эбби улыбнулся ему. Та же лёгкая, почти вежливая улыбка, с которой он вошёл сюда час назад. Как будто ничего не случилось. Он подошёл к стулу, где висела его толстовка, надел её, поправил капюшон. Не торопясь, спокойно, будто забирал вещи после обычного вечера. На выходе он остановился. Мотоцикл с красными черепами стоял рядом. Эбби посмотрел на него, вспомнил свои слова и улыбнулся шире. Он размахнулся и пнул его. Со всей силы, которую наработал за месяцы тренировок. Нога врезалась в бак, и мотоцикл, проскрежетав по асфальту, влетел в стену соседнего здания. Звук был красивый — тяжёлый, окончательный. Эбби развернулся и пошёл дальше. Он шёл, засунув руки в карманы и надвинув капюшон. Его движения были лёгкими, почти танцующими. Завтра ему предстояло вернуться в школу.