Глава 21.1

Пэнси ощущала себя словно в сказке. В сладком, головокружительном сне, из которого ей ни за что не хотелось просыпаться. Они поужинали в ресторане на следующий день, часами говоря обо всем, что накопилось между ними за эти годы. Пэнси не нашла в себе смелости признаться, что любила его с самого детства, но отрицать оглушительное, физическое и эмоциональное влечение последних лет даже не пыталась. Гарри, в свою очередь, был шокирующе откровенен. Он делился своими чувствами, своими намерениями, своими сожалениями без намеков, подводных камней и недомолвок. Все. От и до. И Пэнси с изумлением осознала, насколько отчаянно ей этого не хватало все эти годы. Насколько она, сама того не ведая, мечтала о мужчине, который не будет играть в игры, не будет прятаться за условностями или собственными страхами. О мужчине, который просто придет и заберет то, что считает своим, доказав делом, а не просто словами, что он тот, кто ей нужен. Тот, кто способен сделать ее по-настоящему счастливой. И он делал. Черт возьми, он делал. Его отношение, его старомодные, но идущие от самого сердца ухаживания, его слова, которые попадали прямо в цель, его прикосновения, которые прожигали сквозь одежду, их совместные дни, наполненные смехом, разговорами и молчаливым пониманием… все это складывалось в картину такого чистого, такого ясного счастья, что у нее иногда перехватывало дыхание. А когда он впервые остался у нее на ночь, распяв ее на собственной кровати, заглянув в самые потаенные уголки ее души через ее тело, она убедилась окончательно. Он был ее. Во всех смыслах. Недостающим пазлом. Пятым элементом ее жизни. Тем, кто заставлял все остальное вставать на свои места. Но Пэнси никогда не была романтичной наивной девочкой. Она была Паркинсон. И она усвоила уроки своей семьи и жизни еще в детстве: ничто не вечно. Любая, даже самая прекрасная сказка, рано или поздно заканчивается. За ослепительным светом всегда приходит тень. И сейчас, лежа рядом с Гарри в его постели, слушая его ровное, спокойное дыхание и глядя на рассветные лучи, которые золотили его лицо, она чувствовала не только всепоглощающую нежность, но и леденящий душу, знакомый с детства страх. Она провела пальцами по его руке, лежавшей у нее на талии, сжимая ее даже во сне. Он был здесь. Реальный. Теплый. И безумно желанный. Но в глубине ее сердца, за стеной из нового счастья, тихо звонил колокол, предупреждая: Наслаждайся моментом, Пэнси. Потому что сказки, увы, имеют обыкновение заканчиваться. И предчувствие неумолимо подсказывало ей, что ее личная сказка, похоже, уже подходила к своей самой прекрасной и самой страшной главе. Кульминации. После которой обычно наступает финал. Порой Пэнси ненавидела себя за это свое проклятое предчувствие. Ненавидела за то, что оно всегда, без единого промаха, сбывалось. Потому что в данном случае поговорка «предупрежден — значит вооружен» не работала. Менее больно от этого не становилось. Сердце все равно разбивается вдребезги, раня осколками все внутренности. Заставляя выплевывать любовь и надежду на собственное счастье с уродливой кровью. Пэнси была взрослой девушкой. Она прекрасно понимала, что у Гарри в Шотландии были мимолетные связи. Как и у нее, до его появления на ее дне рождения три месяца назад, были свои попытки забыть его в чужих объятиях. Естественно, она не ждала от него монашеской верности все эти годы разлуки, это было бы верхом идиотизма. Они оставили прошлое в прошлом, договорившись начать с чистого листа. Но порой прошлое настигает нас в самый неожиданный момент, являясь в виде живого доказательства того, что неосмотрительные действия влекут последствия. За пару месяцев до отъезда из Шотландии у Гарри была случайная, ничего не значащая связь. Фанатка. Она выпила противозачаточное зелье прямо у него на глазах. Зелье, которое оказалось подделкой. И когда ее живот уже невозможно было скрыть, а сроки для любых иных решений безвозвратно ушли, она появилась на пороге его лондонской квартиры. Дверь открыла Пэнси. На пороге стояла хрупкая блондинка с большими, испуганными глазами и округлым животом. — Здравствуйте, а Гарри дома? У меня для него новости, — пролепетала она, поглаживая живот. И в тот самый момент Пэнси все поняла. Вот он. Тот самый момент. Финал. Беспощадный, оглушительный конец тому хрупкому, ослепительному счастью, которое она так отчаянно хотела продлить. Начался кромешный ад. Все началось с доказательств родства. Ребенок действительно оказался его. Естественно, Гарри, хоть и был в состоянии полного шока и опустошения, не собирался от него открещиваться. Он не был тем человеком, который мог бы бросить своего ребенка. Он пообещал молодой девушке по имени Кэт полное обеспечение и совместную опеку. — Это мальчик, — скромно улыбаясь, сказала Кэт. У Гарри будет сын. Пэнси слушала все это, сидя в гостиной его квартиры, слушала его взвешенный, ответственный план, а перед глазами у нее стоял образ собственного отца. Арабелиус Паркинсон. Она видит его редко. Когда ей было три года, он ушел к другой женщине. Не официально, конечно. В их аристократическом обществе разводы были крайне дурным тоном. Но жил он больше не с ними. С той, другой, он завел свою отдельную, тщательно скрываемую семью. На светских мероприятиях Паркинсоны были образцовой семьей. Улыбки, легкие прикосновения, подобранные друг к другу наряды. Но стоило двери их особняка захлопнуться, как отец покидал дом и уходил к ним. Из года в год. Из раза в раз. Отец всегда выбирал не ее. Не их семью. Глядя на Гарри, который говорил об ответственности и совместной опеке, она, естественно, не видела предателя. Она видела хорошего человека, попавшего в ужасную ситуацию. Но разве это меняло суть? Теперь в его жизни навсегда появится кто-то третий. Ребенок. А с ним и его мать. Вечная связь. Вечное напоминание. Вечный выбор, который ему так или иначе придется делать. И разве могла она, Пэнси Паркинсон, зная свою боль, зная, какого это, быть тем ребенком, которого отец выбирает по остаточному принципу или только ради фотографий в газетах, позволить, чтобы малыш ее любимого человека испытывал нечто подобное? Да, ситуации были разными. Ее отец был подлецом по собственному выбору. Гарри стал заложником обстоятельств. Но для ее разбитого, искалеченного детством сердца разницы не было. Боль была одной и той же. А страх идентичным. Она не могла так. Не могла смотреть, как ее собственная сказка превращается в ту самую историю, которая когда-то сломала ее саму. Не могла каждый день ложиться в его постель, зная, что где-то там будет жить мальчик, который будет точно также, как она когда-то, не спать полночи, в попытках дождаться, когда же папа всё-таки придет. Просто не могла. Пэнси понимала, что просто так Гарри ее не отпустит. Он ясно дал понять. Она его. Его девочка. Его женщина. Он заявил свои права, а она отдала ему всю себя без остатка. И сейчас собиралась оформить возврат. Правда, забрать она могла лишь пустую, истерзанную оболочку. Все ценное: ее сердце, душу, способность дышать полной грудью, она навсегда оставляла в его владении. Такое нельзя было просто взять обратно. Они принадлежали ему. Всегда будут. Но сломанная кукла, полая внутри, собрала последние остатки сил и принялась отдирать себя от него, с кровью и плотью. Она методично собирала вещи, которые уже успела перевезти в его квартиру за эти несколько невероятных, совместных месяцев. Каждый предмет словно весил тонну, каждый след ее присутствия здесь было тлеющим доказательством того, что все это было на самом деле. И затем она сказала ему то, что должна была сказать. Слова, которые, как она надеялась, заставят его прекратить бороться. Слова, которые должны вызвать в его глазах разочарование и презрение. Намеренно. Специально. Она сказала то, что в жизни не могла иметь в виду, наступая на собственную глотку, из которой рвалось «люблю», «не могу без тебя», «останови меня». — Я не собираюсь терпеть твоего спиногрыза и шлюху, которая от тебя понесла, — ее голос прозвучал плоско и холодно, будто из граммофона. — Я ухожу. И не смей больше ко мне приходить. Я не могу тебя любить и не собираюсь делить с другой женщиной и вашим сыночком. Перед уходом, еле сдерживая истерику, сжимающую горло тисками, она добавила, уже почти выдыхая: — Будь с ней. Сыну нужен отец. Поверь, так будет лучше. А мне это все… не нужно. Придя домой, Пэнси почти не вставала с кровати две недели. Две недели она почти ничего не ела, не пила и не спала, превращаясь в собственную тень. Она заблокировала его везде, игнорировала звонки с незнакомых номеров, не открывала дверь, когда он бил в нее кулаками. А когда он закидал ее дом сотней писем с одной-единственной фразой: «я не сдамся», она наконец вышла к нему. И сказала то, что, как она надеялась, добьет его окончательно. — Я не люблю тебя, слышишь? Не люблю и не хочу быть с тобой. Было прикольно. Классно трахались, проводили время, меня к тебе влекло. Но ты мне надоел. Кэт и ребенок были для меня лишь поводом. Ты мне не интересен. Покинь мой дом и больше никогда не приходи. Иначе я вызову авроров. Он не двинулся с места. Его изумрудные глаза, такие уставшие и глубокие, изучали ее лицо, ее осунувшиеся щеки, синяки под глазами, торчащие ключицы. — Поешь, — тихо сказал он. Она опешила. Это все, что он мог сказать после ее тирады? — Что? — Ты совсем исхудала. Поешь, малышка. Прошу тебя. Ей показалось, что она сейчас рухнет на землю от душевной боли. Ее колени подкосились. — Ты меня не слышал? — ее голос сорвался на крик. — Слышал, слышал, — он кивнул, и в его глазах не было ни злости, ни отвращения. Только бесконечная, изматывающая печаль. — И я уйду. Но не потому что верю в этот бред. Я знаю, что ты чувствуешь. Мне все всегда говорили твои глаза, твое тело, твои прикосновения. Я, блять, люблю тебя, Пэнси. А ты любишь меня. Он сделал паузу, давая этим словам вонзиться в нее острыми лезвиями. — Но я уйду. Потому что ты сама отказалась за это бороться. Осознанно и специально. Берешь и отталкиваешь меня, вместо того чтобы разобраться вместе. Как ебаные взрослые люди. Прячься в кусты, Пэнс, пожалуйста. Так держать. Только не убей себя в процессе, будь добра. Он развернулся и пошел к своей машине. Уже открывая дверь, он обернулся в последний раз. — Начни есть, мать твою. Иначе завтра я лично ворвусь в твою квартиру и запихаю в тебя суп ложками. И мне плевать, если после этого меня упекут за решетку. Громко хлопнув дверью машины, он уехал. Пэнси рывком закрыла входную дверь, прислонилась к ней спиной и медленно осела на пол в прихожей. Тишину разорвал оглушительный, животный вой, который она сдерживала все эти дни. Истерика, от которой содрогались стены всего дома. С тех пор они не виделись пять лет.