Часть 5

Гермиона сидит в гостиной Гриффиндора на диване у камина. Пламя мерцает, отбрасывая танцующие тени на её лицо, а в руках она держит толстую книгу с рельефными буквами на обложке, которую она читает на ощупь. Рядом в кресле устроилась Джинни: ноги поджаты, плед небрежно накинут на плечи, взгляд рассеянно скользит по огню. Разговор течёт неспешно о пустяках, о предстоящих занятиях, о том, как странно тихо стало в коридорах Хогвартса. Но вдруг Джинни подсаживается ближе, наклоняется к Гермионе и понижает голос до едва уловимого шёпота: — Скажи… только не воспринимай мой вопрос слишком остро. Я просто интересуюсь. Вы с Малфоем… общались? Гермиона замирает на мгновение, потом медленно вздыхает. Пальцы на корешке книги слегка сжимаются. — Не особо… — отвечает она тихо. — Но мне показалось, что он сожалеет о том, как вёл себя раньше. Джинни задумчиво кивает, словно сверяет свои наблюдения с её словами. — Я тоже заметила, что слизеринцы стали более спокойными и тихими… И, ну знаешь… привлекательными даже, — добавляет она, чуть улыбнувшись. Гермиона приподнимает брови, удивлённо поворачивает голову в её сторону. — Что? — переспрашивает она, не скрывая недоумения. — Что? Не осуждай меня! — усмехается Джинни, поднимая ладони в шутливом защитном жесте. — Это просто наблюдение. И… вероятно, раньше мы просто не замечали, что они вполне себе ничего. Особенно Блейз. — Блейз? — переспрашивает Гермиона, и в её голосе сквозит искреннее изумление. Джинни шикает, оглядываясь по сторонам, будто опасается, что их могут услышать. — Ну да, Блейз Забини, — шепчет она, понижая голос ещё сильнее. — Не могу сказать, что раньше я вообще обращала на него внимание. А теперь… Гермиона молчит, но в её глазах мелькает что‑то вроде лёгкой растерянности, смешанной с любопытством. Она не отвечает, лишь слегка качает головой, будто пытаясь уложить в голове новую мысль. — А как же Гарри? — спрашивает Гермиона, и в её голосе сквозит искреннее удивление. — А Гарри нравится Пэнси Паркинсон, — хмыкает Джинни, едва сдерживая улыбку. — Я что, сплю? — удивлённо произносит Гермиона, слегка отстраняясь. — Или ты разыгрываешь меня? — Нет, я серьёзно, — уверяет Джинни, глядя ей в глаза. — Он пока не признавался в этом сам, но я вижу, как он смотрит на неё каждый раз… И… это не обижает меня, честно. Кажется, наши с Гарри отношения уже… не те, понимаешь? Нет прежней искры. И… мы, скорее, оба хотим чего‑то нового. Гермиона медленно кивает, пытаясь переварить услышанное. В голове калейдоскоп мыслей: как много всего меняется, как незаметно ускользают старые привязанности, как неожиданно возникают новые. — Почему ты спросила про Малфоя? — наконец произносит она, возвращаясь к началу разговора. Джинни молчит несколько мгновений, словно взвешивает слова. Потом отвечает тихо, почти шёпотом: — Потому что я хотела знать, как ты относишься к слизеринцам. И как бы ты восприняла новость о том, что мне небезразличен один из них… — Это твоё дело, Джинни, — говорит Гермиона, и в её голосе слышна тёплая, искренняя нота. — Я бы ни за что не осудила тебя за твой выбор. Она произносит это от чистого сердца. В конце концов, кто она такая, чтобы судить людей, которые пережили столько боли, были в шаге от смерти? Война оставила шрамы не только на теле. Они глубже, в самой сути, в том, как ты смотришь на мир, как ценишь каждый миг. Сейчас, как никогда, хочется наслаждаться жизнью и брать от неё всё. И Гермиона искренне рада, что у её друзей есть такая возможность. Но в глубине души она думает: «А что осталось у меня?». Её мир сузился до тактильных меток на книгах, до голосов, до осторожных шагов по знакомым коридорам. Она учится жить в темноте, но иногда эта тьма кажется не просто отсутствием света. Она словно поглощает саму суть того, что когда‑то делало её Гермионой Грейнджер. «Я рада за них», — повторяет она про себя, но в этой радости есть привкус горечи. Потому что пока друзья открывают новые страницы своей жизни, она всё ещё пытается прочесть старую. На ощупь, медленно, с трудом. «Смогу ли я когда‑нибудь снова почувствовать, что живу, а не просто существую?» Она ловит себя на том, что завидует даже не счастью друзей, а их способности видеть. Гермиона сглатывает комок в горле и улыбается, чтобы Джинни не заметила её перемены настроения. «Всё хорошо», — говорит она себе. Но где‑то внутри, в самой тёмной части души, шепчет другое: «А моя жизнь… Она ещё начнётся когда‑нибудь или она была закончена в тот самый майский день?»

***

Оставаясь в одиночестве, Гермиона всё чаще ощущает, как её затягивает вязкое болото депрессии. Словно тёмные лапы невидимого зверя смыкаются вокруг, лишая воли к сопротивлению. Она не пытается вырваться: силы будто вытекли сквозь пальцы, оставив лишь апатию и тяжёлую покорность. Ей нет дела до собственного состояния. Нет желания что‑то менять. Нет энергии даже на мысль о том, что «так быть не должно». Она просто существует в этом сумраке, где каждый вдох отдаёт горечью, а каждый шаг будто по зыбучим пескам. Иногда на неё накатывает волна грусти. Тогда она тихо встаёт и, не говоря ни слова, уходит из гостиной Гриффиндора. Идёт, куда ведут её пальцы, скользящие по холодным камням стен. Коридоры Хогвартса становятся её молчаливыми свидетелями: они принимают её без вопросов, без осуждения, без попыток утешить. Она бродит, пока не устанет. Пока ноги не начнут подкашиваться от долгой ходьбы. Тогда она останавливается где‑нибудь в укромном углу и прислоняется к стене. Слезы приходят незаметно. Она смахивает их машинально, будто отгоняет назойливых мух. Плачет беззвучно, почти бездвижно, лишь плечи слегка вздрагивают в такт невысказанной боли. И самое страшное, что она не может назвать точную причину своей печали. Это не одна рана, а множество мелких порезов, которые слились в одну сплошную боль. Потеря зрения. Невозможность восстановить память родителям. Чувство ненужности. Страх перед будущим… Всё это смешалось в тёмный клубок, из которого нет выхода. Гермиона не плачет по какому‑то конкретному поводу. Она плачет оттого, что больше не узнаёт себя. Оттого, что мир стал чужим и тихим. Оттого, что даже в толпе друзей она чувствует себя бесконечно одинокой. Она не замечает, как сворачивает в боковой проход, как рука сама находит дверную ручку… Дверь поддаётся с тихим скрипом. Гермиона заходит, всё ещё шмыгая носом, глаза блестят от слёз. Но едва переступив порог, она вдруг ощущает странную перемену: воздух здесь будто гуще, насыщеннее, а тишина не давящая, а почти утешающая. Она вытирает последнюю слезу, делает глубокий вдох… И тут шорох. Где‑то в дальнем конце кабинета, в полумраке. Сердце тут же ускоряет ритм, кровь приливает к щекам. Она не готова быть увиденной в таком состоянии: растрёпанной, уязвимой, с ещё влажными от слёз ресницами. — Тут кто‑нибудь есть? — спрашивает она, голос чуть дрожит, но она старается говорить ровно. — Да, — раздаётся из полумрака знакомый голос. Малфой. Гермиона замирает. На несколько долгих секунд время словно останавливается. В голове вихрь мыслей: Как он здесь оказался? Слышал ли он её всхлипывания? — Я думала, здесь никого нет. Извини, я… — начинает она, уже собираясь уйти. — Что‑то случилось, Грейнджер? — спрашивает Малфой. В его голосе искреннее любопытство и… желание помочь? Гермиона на мгновение замирает, пытаясь уловить интонацию, понять, не играет ли он, не прячет ли за словами колкую реплику. Но нет. В тишине кабинета звучит только ровный, чуть приглушённый тон, в котором нет ни тени издевки. — Даже не знаю, — хмыкает она, и в этом смешке горечь, почти безнадёжность. — Ничего, кроме того, что моя жизнь сломана. И я не вижу будущего… Во всех смыслах этого слова. Она произносит это, и тут же внутренне сжимается. Зачем? Зачем вываливает на него всё это? На человека, который ещё недавно был её врагом. На того, с кем она никогда не обменивалась и парой искренних слов. На того, кто, возможно, даже не поймёт, о чём речь. Но слова уже вырвались, повисли в воздухе, тяжёлые и настоящие. И вернуть их назад нельзя. Драко медлит с ответом, словно подбирая слова с непривычной для себя осторожностью. Гермиона почти физически ощущает, как он напряжённо всматривается в неё, пытаясь прочесть то, что не сказано вслух. Наконец он делает шаг вперёд не резко, не угрожающе, а так, будто боится спугнуть её, как дикое животное, случайно зашедшее на чужую территорию. — Знаешь, — начинает он негромко, — Я не буду говорить, что «всё наладится» или «время лечит». Это пустые фразы. Но я вижу, что ты… не сдаёшься. Даже когда, наверное, очень хочется. Ты привыкла всё контролировать, верно? Планировать, рассчитывать, быть на шаг впереди. А теперь мир стал… другим. Неподвластным. И это страшно. Гермиона невольно сжимает пальцы. Он попал в точку. Слишком точно. Но вместо того чтобы закрыться, она молчит, позволяя ему продолжать. — Но вот что я понял за последнее время: контроль — это иллюзия. Мы думаем, что держим всё в руках, а потом… — он чуть усмехается, — Жизнь напоминает, что мы не всесильны. Его голос звучит ровно, без пафоса, без попыток утешить банальными словами. Он признаёт реальность. — Ты не обязана сейчас знать, куда идти. Не обязана планировать своё будущее. Достаточно просто… двигаться. Шаг за шагом. Даже если не знаешь, куда эти шаги приведут. Гермиона чувствует, как тяжесть в груди понемногу отступает. Слова Драко, лишённые пустых утешений, находят в ней отклик — не потому, что обещают мгновенное исцеление, а потому, что признают её боль как настоящую, значимую. — Спасибо, — произносит она тихо, почти шёпотом. Драко машинально кивает, забывая, что она не видит этого жеста. — Извини, что помешала, — говорит Гермиона, делая шаг к двери. Ей неловко оставаться здесь дольше, хотя внутри растёт странное желание задержаться. — Ты не помешала, — твёрдо возражает Драко. Гермиона замирает. Тишина между ними больше не давит. Она становится… уютной. — Ты часто тут бываешь? — спрашивает она, пытаясь мысленно нарисовать картину помещения. Её взгляд скользит по невидимым контурам: по стенам, мебели, окнам, — но всё это остаётся лишь догадками. — Каждый день, — отвечает Драко, бросая взгляд на стол, заваленный исписанными листами, раскрытыми книгами и склянками с разноцветными жидкостями. — В библиотеке довольно шумно… и, кажется, туда никто не приходит, чтобы действительно заниматься. В его тоне лёгкая ирония, но без привычной язвительности. Скорее, это усталое признание очевидного: в библиотеке все либо шепчутся, либо перелистывают страницы с громким шуршанием, либо вовсе отвлекаются на разговоры. Здесь же тишина. Уединение. Возможность сосредоточиться. Гермиона медлит, подбирая слова. В воздухе ещё витает непривычная откровенность их разговора, и ей хочется хоть чуть-чуть продлить это ощущение. — Ты… над чем‑то работаешь? — наконец спрашивает она, чуть наклоняя голову, словно пытается уловить его реакцию по интонации. — Да нет, — тут же отвечает Малфой. Ложь срывается с его губ легко, почти машинально. — Я просто занимаюсь. Пытаюсь догнать то, что упустил в прошлом году… Его голос звучит ровно, но в нём проскальзывает едва заметная напряжённость, будто он сам не до конца верит в то, что говорит. Гермиона кивает. Ей хватает тона, чтобы понять: он что‑то скрывает. Но настаивать она не станет. — Что ж, тогда удачи, — произносит она тихо. — Я пойду… Драко открывает рот, словно хочет сказать что‑то ещё, но в этот момент дверь резко распахивается. На пороге появляется Астория Гринграсс. Её лицо озарено широкой улыбкой, но она мгновенно меркнет, когда взгляд падает на Гермиону. В глазах появляется холодное отвращение, в уголках губ едва заметная гримаса. — Драко, вот ты где! — щебечет она, но голос уже теряет прежнюю лёгкость. — Астория, я занят, — выдыхает Драко, и в его тоне звучит не раздражение, а скорее усталая обречённость. Гермиона торопится покинуть кабинет, не желая становиться свидетельницей их разговора. Она делает шаг к двери, но в спешке задевает край парты бедром. Удар резкий, болезненный, но она лишь сжимает зубы. — Может, тебя проводить? — предлагает Драко, делая движение в её сторону. Но Гермиона спешно качает головой, буквально ощущая на себе прожигающий взгляд Астории: взгляд, полный нескрываемой неприязни. — Нет, я сама доберусь. Спасибо, — торопливо произносит она и, не дожидаясь ответа, выходит за дверь. Астория складывает руки на груди, её лицо искажается смесью обиды и раздражения. Она делает шаг вперёд, словно пытаясь занять больше пространства, заставить Малфоя обратить на неё внимание. — Драко, ты серьёзно? Тайком встречаешься с… гр… Грейнджер? — в её голосе сквозит нескрываемое презрение, будто само упоминание имени Гермионы оставляет неприятный привкус на языке. Драко лишь фыркает, скрещивая руки на груди в зеркальной позе, но в его жесте нет напряжения, только холодная отстранённость. — Я не обязан перед тобой отчитываться, — произносит он ровным, почти безразличным тоном. — Но если тебе так интересно: нет, мы не встречаемся. Она зашла сюда случайно. — Случайно? — Астория усмехается, оглядывая его с явным недоверием. — Это даже смешно. — Смешно? — Драко слегка наклоняет голову, и в его голосе звучит едва сдерживаемое раздражение. — Твои поиски встреч со мной и твоя назойливость — вот что смешно, Гринграсс. Он понижает голос, делая паузу, чтобы каждое слово прозвучало отчётливо: — Мы спали пару раз в прошлом году, но на этом всё. Я был честен с тобой, и мне казалось, ты поняла, что между нами ничего не может быть. Астория на мгновение замирает, явно не ожидая такой прямоты. Но уже через секунду её лицо вспыхивает гневом, и она выплёскивает следующее обвинение с язвительной усмешкой: — Это потому что теперь тебя потянуло на убогих слепых грязнокровок? Драко фыркает, теряя всякое терпение. Его глаза сужаются, а голос становится резким, почти ледяным: — Если тебе больше нечего сказать, кроме пустых домыслов, то, пожалуй, нам стоит закончить этот разговор. И, пожалуйста, оставь меня в покое. Он делает шаг в сторону, давая понять, что не намерен продолжать дискуссию. Астория открывает рот, будто хочет добавить ещё что‑то колкое, но, встретив его твёрдый взгляд, лишь сжимает губы и резко разворачивается к выходу. Дверь за ней захлопывается с громким стуком, оставляя Драко в тишине кабинета. Тишине, которая теперь кажется ему одновременно и облегчением, и тяжёлым грузом… Драко проводит рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки неприятного разговора. Он не хотел быть грубым, но, кажется, по‑другому Астория просто не поняла бы. Её мир устроен так, что любые намёки на деликатность она воспринимает как слабость. Мысли о отношениях, о сексе, о каких‑то там романтических играх… Всё это сейчас кажется ему до нелепости мелким. Его голова забита другим. Точнее кем-то другим. Грейнджер. И его отчаянными попытками решить проблему с её слепотой. Он перерыл столько книг, что пальцы до сих пор помнят шершавые края старинных фолиантов. Проштудировал архивы, которые даже библиотекари считали заброшенными. Всё лето он искал колдомедиков, ездил в отдалённые поселения, расспрашивал тех, кто, казалось, знал чуть больше остальных. Но каждый раз тупик. Ни одного работающего метода. Ни одной зацепки, которая дала бы надежду. И всё же он не может остановиться. Потому что видеть её такую сильную, такую упрямую, но при этом такую уязвимую… Невыносимо. — Астория такая злая, чуть с ног меня не сбила, — голос Блейза заставляет его поднять голову, вырывая из водоворота мыслей. — Извини, я немного опоздал… Драко кивает, машинально трёт переносицу, будто пытаясь стереть усталость. — Блять, эта Гринграсс сведёт меня с ума… — фыркает он, доставая из кармана пачку сигарет. Он спешно затягивается, выпуская дым в потолок. — Она думает, что если мы переспали пару раз, то я теперь обязан отчитываться перед ней за каждый шаг. Блейз хмыкает, присаживаясь напротив. — Ты сам знаешь, как это бывает. Некоторые девушки не умеют принимать отказы. Драко молчит, глядя на танцующие в воздухе завитки дыма. В его глазах не раздражение, а скорее тяжёлое, усталое безразличие. — Я не могу сейчас думать об этом. У меня… другие приоритеты. Блейз не спрашивает, какие именно. Он слишком хорошо знает Драко, чтобы понимать о чём он говорит. — Ладно, — наконец произносит Блейз, меняя тему. — Ты хотел обсудить что‑то конкретное? Драко делает ещё одну затяжку, затем медленно выдыхает. — Да. Не говоря больше ни слова, он достает из кармана и протягивает Блейзу ничем не примечательный на первый взгляд браслет. Тот выглядит просто: тонкая полоска тёмного металла, едва заметные гравировки по краям, никаких камней или вычурных украшений. Блейз хмурится, берёт предмет в руки, прокручивает между пальцами. Металл холодный, увесистый, с едва уловимой текстурой. — И что это? — спрашивает он, внимательно оглядывая браслет, затем переводит взгляд на друга. В его голосе искреннее недоумение. — Это то, что поможет Грейнджер ориентироваться в пространстве, — спокойно отвечает Драко. — Да? И как он работает? — Блейз заинтересованно приподнимает бровь, вертя браслет в руках, будто пытается нащупать скрытую магию. — Закрой глаза и сожми его в руке, — говорит Драко, и в его голосе звучит непривычная напряжённая сосредоточенность. Блейз послушно закрывает глаза, сжимает браслет в ладони. Секунду ничего не происходит, а потом он резко замирает. — Салазар!.. Это что… — он замолкает, начинает медленно поворачиваться, словно сканируя пространство. Несмотря на то что глаза его закрыты, он видит. Не так, как обычно. Не цветами, не деталями, а контурами, силуэтами, расстояниями. Предметы в комнате проявляются в его сознании как тёмная, но чёткая картина: очертания стола, стульев, оконной рамы, дверей. Он чувствует их положение, их форму, их удалённость, будто невидимая сеть окутывает пространство, превращая хаос в порядок. Блейз делает шаг, не открывая глаз, и безошибочно обходит парту. Ещё поворот, и он точно определяет, где стоит Драко. — Это… невероятно, — шепчет он, наконец открывая глаза. Его взгляд полон изумления. — Как ты это сделал? Драко лишь слегка улыбается с оттенком усталости, будто этот успех дался ему слишком большой ценой. — Много ночей без сна, — коротко отвечает он. — И ещё больше книг. Но главное, что он работает. Блейз снова смотрит на браслет в своей руке, теперь уже с уважением, почти с благоговением. — Если это действительно поможет ей… — начинает он, но Драко перебивает: — Это должно облегчить ей жизнь и избавить от необходимости зависеть от её бестолковых друзей. Особенно от рыжего придурка… Блейз согласно кивает и снова переводит взгляд на браслет в руке. — Ты должен передать его ей, — произносит Драко, глядя на Блейза твёрдо и серьёзно. В его голосе нет колебаний. Только решимость. Несколько секунд Блейз просто молчит, словно пытаясь осознать всю весомость того, что Малфой ему предлагает. Потом поднимает взгляд: — Почему не ты? — Потому что это будет выглядеть странно, — поясняет Драко, туша сигарету и растворяя её остатки магией лёгким движением пальцев. — Мы с Грейнджер… не то чтобы друзья. Если я вдруг приду к ней с подобным подарком, она сразу начнёт искать подвох. Или решит, что это злая шутка. Блейз усмехается, но в усмешке нет веселья, лишь лёгкая горечь. — А получить такую вещицу от меня — это нормально? Я ведь тоже не её ближайший друг. — Все знают, что ты хочешь стать колдомедиком. У тебя есть знания, доступ к редким материалам, интерес к экспериментам. Скажешь, что это был проект, попытка создать что‑то полезное… Она может поверить в это. — Это бред, Малфой, — фыркает Блейз, качая головой. — Она не примет его от меня. С чего бы ей принимать подобные вещи от человека, с которым она и не перекинулась парой слов? Драко чуть приподнимает бровь, глядя на него с холодной иронией: — По‑твоему, будет лучше обратиться к Поттеру и попросить его о помощи? Или, может, Уизли? Думаешь, они справятся с этим лучше? Блейз замолкает. Он понимает, что Драко прав: любой другой вариант выглядит ещё более нелепо. Ни Поттер, ни Уизли не согласятся принимать что-то от слизеринцев. — Попробуй сделать это через Уизли, — говорит Драко и, заметив, как Блейз уже открывает рот для возражения, быстро добавляет: — Через Джинни. Блейз тут же меняется в лице: на нём мелькает смесь досады и смущения. Он качает головой, скрещивая руки на груди: — Шутишь? Я скорее подойду к Поттеру, чем… — Я знаю, что она тебе нравится, — перебивает Драко, глядя на друга с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — И я уверен, что ты сможешь убедить её отдать этот браслет Грейнджер. Ты ничего не теряешь, Блейз. А в глазах рыжей будешь героем, — хмыкает он. Блейз фыркает, но в его взгляде проскальзывает нечто вроде неуверенности. Он проводит рукой по волосам, будто пытаясь собраться с мыслями, а потом бросает на Драко косой взгляд: — Ты серьёзно думаешь, что это сработает? Что она просто возьмёт и согласится принимать что-то от меня? — Почему нет? — Драко приподнимает бровь. — Джинни не из тех, кто откажется помочь подруге. А если ты преподнесёшь это как эксперимент, как что‑то, что может реально облегчить жизнь Грейнджер… Она не устоит. Блейз молчит, взвешивая в голове все «за» и «против». Мысль о том, чтобы заговорить с Джинни, одновременно будоражит и пугает его. Но браслет в его руке напоминает о том, что дело не в его чувствах, а в том, что этот предмет может изменить чью‑то жизнь. — Ладно, — наконец произносит он, сжимая браслет крепче. — Попробую. Но если она пошлёт меня, я тебе припомню это… Драко лишь улыбается, понимая, что ничего такого младшая Уизли точно делать не будет. Её взгляды, направленные на Блейза, он начал замечать уже с первого дня учёбы. И видел, как Блейз отвечает тем же. Робко и неуверенно поглядывая на рыжую и смущаясь как неопытный первокурсник… Малфой был рад, что хотя бы у его друзей всё постепенно налаживается. Нотт легко меняет девушек, словно перелистывает страницы модного журнала. Он купается в их внимании, наслаждается игрой флирта и никогда не задерживается надолго на ком‑то одном. Для него это было не более чем развлечением, не требующим душевных затрат. Забини, напротив, кажется всерьёз увлечённым младшей Уизли. Он не прячет своих чувств за сарказмом, не играет. И это было заметно: в том, как он смотрит на неё, как ищет поводы оказаться рядом. А что насчёт Драко? Он и не надеется заниматься налаживанием собственной личной жизни, да и не особо переживает из‑за этого. Мысли о романтике больше не занимают его. Не потому, что он считает это недостойным или глупым, а просто… не видит смысла. Его мир теперь выстроен иначе. Теперь он всецело поглощён чувством вины и желанием исправить ошибки. Любовь? Она кажется ему чем‑то далёким, почти нереальным. Как сказка, которую рассказывают детям, чтобы те верили в чудеса. Он не ищет её. Не ждёт. Не мечтает. Иногда он замечает взгляды девушек: заинтересованные, кокетливые, но они не трогают его. Но Драко не страдает от одиночества. Он привык быть один. Привык полагаться только на себя. Его эмоции всегда под контролем, его решения взвешены. Он не ищет любви. Но иногда, в редкие мгновения тишины, когда никто его не видит, он задумывается: а что, если всё‑таки?.. И тут же отгоняет эту мысль, как назойливую муху. Так что он продолжает идти вперёд, не оглядываясь, не позволяя себе даже намека на слабость.