Часть 21

Декабрьский мороз кусается: ледяные иголки покалывают щёки, но сквозь эту резкость пробивается неожиданное тепло солнца, будто сама природа пытается уравновесить холод мягким прикосновением света. Воздух прозрачен, безветрен, почти неправдоподобно спокоен. Редкий подарок среди зимних дней. Они идут быстро, почти торопливо, оставляя за собой цепочку следов на хрустящем снегу. Хогсмид проносится мимо размытыми пятнами: уютные домики с дымящимися трубами, витрины, украшенные к праздникам, — всё это лишь мимолетный фон, не заслуживающий внимания. Их цель — укромное место, где можно аппарировать без лишних глаз. Вспышка. Вихрь. Мгновенная дезориентация: и вот уже под ногами твёрдая земля, а перед глазами… Гермиона не видит Мэнор отчётливо — и это её спасение. Размытые очертания, туманная громада за снежной пеленой не дают рассмотреть детали, не позволяют памяти вытащить на поверхность те самые, страшные образы. Но даже несмотря на это сердце сбивается с ритма, а в груди разрастается колючий клубок тревоги. «Следовало отказаться», — мелькает мысль, острая, как осколок льда. Но бежать уже поздно. Да и некуда. Она глубоко вдыхает, пытаясь унять дрожь, и в этот момент чувствует лёгкое прикосновение: Драко осторожно берёт её за руку, словно проверяя, здесь ли она, не растворилась ли в этом мгновении страха. — Пойдём, — его голос звучит тихо, но твёрдо. Он ведёт её по вычищенной от снега дорожке: каждая плитка под ногами будто отсчитывает шаги к неизбежному. Величественные очертания поместья постепенно проявляются из тумана, но Гермиона упорно смотрит только под ноги. — Пообещай, что вернёшь меня в Хогсмид, если я захочу покинуть поместье… В любой момент, — её голос дрожит, но она заставляет себя договорить до конца. Драко останавливается и медленно поворачивается к ней. В его глазах нет ни тени насмешки, только серьёзность, почти клятвенная твёрдость. — Конечно, Грейнджер, — кивает он. — Никто не собирается держать тебя тут насильно. Эти слова не избавляют от тревоги, но дают хрупкую опору. Гермиона выдыхает, кивает в ответ и делает следующий шаг уже увереннее. Они поднимаются по величественной лестнице: мраморные ступени, отполированные до зеркального блеска, отражают приглушённый свет зимних окон. Каждый шаг отдаётся глухим эхом, и Гермиона невольно сжимает пальцы, стараясь унять дрожь. Она не смотрит по сторонам, потому что боится, что случайный взгляд на знакомые детали интерьера разбудит то, что она так старательно заперла в глубинах памяти. На верхней площадке их ждёт мужчина. Аврор. Лет тридцати, с тёмными, коротко подстриженными волосами и карими глазами, в которых мелькает что‑то неуловимо настороженное. Его поза расслабленная, но в ней читается готовность к действию, словно он каждую секунду оценивает угрозу. Когда их взгляды встречаются, аврор замирает. Его глаза сужаются, будто он пытается разглядеть в Гермионе что‑то, во что не может до конца поверить. — Значит, это правда? — тянет он медленно, и в его голосе смешиваются изумление и недоверие. — Гермиона Грейнджер лично прибыла в Малфой‑мэнор… Он переводит взгляд на Драко, и в этом взгляде немой вопрос, почти обвинение. — Или ты заставил её? Гермиона делает шаг вперёд, её лицо становится жёстким, а голос звучит твёрдо, без тени сомнения: — Никто меня не заставлял. Я здесь добровольно. Аврор хмыкает, скрещивая руки на груди. В его глазах виднеется горькое недоумение, будто он смотрит на что‑то, ломающее его представление о мире. — Добровольно? — повторяет он, и в его тоне слышится едва уловимая ирония. — Помнится мне, именно здесь тебя пытала его чокнутая тётка. И даже оставила шрам. Об этом писали в газетах… Гермиона чувствует, как внутри поднимается волна раздражения, но она держит себя в руках. Она не опускает взгляд, не отступает, только сжимает кулаки, пряча их в складках мантии. Драко резко делает шаг вперёд, его лицо каменеет, а голос звучит холодно, почти угрожающе: — Твоя задача молча следить за моей матерью, а не болтать. Он бросает на аврора тяжёлый взгляд, в котором читается не просто раздражение, а предупреждение: «Не переходи черту». — Признаюсь, я шокирован, — произносит он, качая головой. — Куда катится этот грёбаный мир… Тишина, повисшая между ними, кажется гуще прежнего. Гермиона чувствует, как напряжение стягивается вокруг них, как невидимая паутина, готовая лопнуть от малейшего движения. В напряжённую тишину, сгустившуюся после колкого обмена репликами с аврором, врывается мягкий, обволакивающий голос Нарциссы Малфой: — Драко, милый! Она появляется из‑за поворота так легко и естественно, словно скользит по воздуху. В её движениях отточенная грация, в улыбке тепло, которое кажется настоящим. Не тратя времени, она подходит к сыну, обнимает его, задерживает ладони на его плечах, вглядывается в лицо так пристально, будто видит впервые после долгой разлуки. Затем её взгляд плавно перемещается на Гермиону. В нём нет ни тени осуждения, ни намёка на презрение, только сдержанная вежливость и лёгкая настороженность. — Мисс Грейнджер, рада приветствовать вас… И… Добро пожаловать. Домовики помогут вам с одеждой. Не успевает Гермиона ответить, как маленький домовой эльф бесшумно возникает рядом. Лёгкое движение рук, и верхняя одежда плавно скользит с её плеч, уносимая крошечным существом, которое тут же исчезает в глубине дома. Гермиона невольно сжимает пальцы. «Маленькие существа в рабстве…» — мысль проносится молнией, острая и неприятная. Тихо, почти шёпотом, она поворачивается и говорит Драко: — Ты не говорил, что у вас есть домовые эльфы. Драко бросает короткий взгляд на мать, затем снова смотрит на Гермиону. Его голос звучит ровно, без вызова, но с твёрдой ноткой: — Всего два. И… Грейнджер, их никто не принуждает к работе. Они служат дому добровольно. Гермиона молчит. Она знает, что слова Драко — это лишь часть правды. Знает, как устроены магические контракты, как глубоко вплетено в сознание эльфов убеждение, что служение волшебнику — это их судьба. Но сейчас не время спорить. Не время разжигать огонь, который может сжечь хрупкое доверие, только‑только начавшее пробиваться сквозь лёд недопонимания. — Хорошо, — произносит она тихо, но твёрдо. — Спасибо за гостеприимство, миссис Малфой. Они проходят в кухню: просторную, светлую, наполненную тёплым медовым светом, льющимся сквозь высокие окна. Воздух здесь пропитан уютными ароматами: свежезаваренного чая, корицы и чего‑то едва уловимо сладкого. В центре стоит массивный деревянный стол, отполированный до мягкого блеска, вокруг которого расставлены стулья с резными спинками. Драко осторожно помогает Гермионе сесть, слегка касаясь её локтя, а затем опускается рядом. Он чувствует на себе взгляд матери: внимательный, изучающий, будто она пытается прочесть в его глазах то, что он не решается сказать вслух. Нарцисса берёт чайник, и в этом простом жесте не просто забота о гостях, а нечто большее. Попытка создать атмосферу доверия, сгладить неловкость первых минут. — Я рада, что вы смогли приехать… вдвоём, — произносит она мягко, и в её голосе слышна сдержанная, почти материнская теплота. — Колдомедик должен прибыть сюда к двум часам. Полагаю, у нас есть некоторое время… Хотите выпить чаю, мисс Грейнджер? Гермиона улыбается чуть натянуто, но искренне. Волнение прячется в мельчайших деталях: в том, как она поправляет рукав кофты, как слегка сжимает пальцы на краю стола. — Не откажусь, — кивает она, стараясь говорить ровно. Нарцисса чуть приподнимает подбородок, и на её лице появляется едва заметная улыбка. — В последнее время я увлеклась кулинарией, — продолжает она, ставя перед Гермионой изящную фарфоровую чашку. — И… почти всё свободное время пробую что‑то новое. Попробуйте мой лимонный пирог. Драко, помоги, пожалуйста, мисс Грейнджер… Драко молча кивает. Он наливает чай в кружку Гермионы, затем берёт серебряную лопатку и аккуратно кладёт кусочек пирога сначала ей на тарелку, потом себе. В этом жесте странная смесь формальности и заботы, словно он пытается одновременно соблюсти правила приличия и показать, что ей здесь нечего бояться. Напряжение между ними ощущается, как тонкая струна, натянутая до предела. Но Нарцисса, словно не замечая его, продолжает: — Лимонный пирог — это моё маленькое открытие. Я экспериментировала с пропорциями, добавила немного цедры… Надеюсь, вам понравится. Она садится напротив, складывает руки на коленях и смотрит на них обоих с тем спокойным, почти мудрым выражением, которое бывает у людей, научившихся принимать мир таким, какой он есть. Гермиона берёт ложку, пробует пирог. Кисло‑сладкий вкус мгновенно пробуждает воспоминания о доме, о тепле, о моментах, когда еда была не просто едой, а символом уюта. Она поднимает голову и смотрит на Нарциссу, улыбаясь уже теплее. — Очень вкусно, миссис Малфой. Спасибо. Нарцисса отвечает лёгким кивком, и в этот момент кажется, что невидимая стена между ними чуть‑чуть отступает. Нарцисса плавно переводит разговор на Драко. Её голос звучит мягко, но в нём угадывается настойчивое желание заполнить паузу, рассеять остаточное напряжение. Она расспрашивает сына о Хогвартсе, о квиддиче, об учителях, о планах на будущее. Вопросы льются ровным, почти гипнотическим потоком, и Гермиона незаметно для себя отступает на второй план. Это даёт ей передышку. Она опускает взгляд в чашку, вдыхает аромат чая, слушает, как голос Нарциссы то поднимается, то опускается, словно волна, и позволяет себе на мгновение просто перевести дух. Не думать о мэноре, не вспоминать о прошлом, не гадать, что скажет колдомедик. Просто сидеть, дышать, чувствовать тепло кружки в ладонях. Но тишина длится недолго. — Мисс Грейнджер, — голос Нарциссы снова обращается к ней, мягкий, но с едва уловимой настойчивостью, — Я… не хочу показаться бестактной, но… Министерство ведь назначило вам выплату в связи с потерей зрения? Драко мгновенно напрягается. Он бросает на мать предостерегающий взгляд, качает головой: — Мам… Гермиона едва заметно улыбается. В этой улыбке не обида, а скорее усталое понимание: люди всегда хотят знать, как другие справляются с бедой. Как будто, узнав это, можно как‑то упорядочить хаос чужой боли. — Всё нормально, Драко, — тихо говорит она, затем поворачивается к Нарциссе. — Да, я получаю ветеранские выплаты. — Вам их хватает? — не отступает Нарцисса, и в её глазах не любопытство, а что‑то близкое к озабоченности, будто она прикидывает в уме, достаточно ли этого для достойной жизни. Драко закатывает глаза, слегка краснея. Ему явно неловко за прямолинейность матери, но он молчит, лишь сжимает пальцами край стола. Гермиона отвечает спокойно, без тени обиды: — Да, их хватает, чтобы покупать себе одежду, книги и другие школьные принадлежности. Без них я не смогла бы обеспечивать себя этим… Учитывая, что мои родители меня не помнят, а зарабатывать сама я пока… Не могу. Последние слова она произносит тише, но без дрожи, без надлома. Просто факт. Голый, неприкрашенный. Нарцисса на мгновение замолкает. В её взгляде мелькает что‑то неуловимое — признание тяжести, которую Гермиона несёт с собой каждый день. Она опирается локтем о стол, не спеша убирает чашку, и в этом жесте читается выработанная годами светская привычка вести беседу, вытягивая из собеседника то, что ей нужно узнать. — А вы уже думали, куда пойдёте после Хогвартса? Определились с профессией? — спрашивает она мягко, но с той особой интонацией, которая не оставляет пространства для уклончивого ответа. Гермиона на мгновение замирает. Она не ожидала прямого вопроса, и всё же внутренне была готова к нему. — С моими ограничениями не так много профессий, которые доступны мне, — отвечает она ровно, без тени жалости к себе. — Я хотела бы рассмотреть возможность работы консультантом‑теоретиком в Министерстве магии. Принимать участие в анализе законов, разработке регламентов… Профессор Макгонагалл говорила, что у меня есть шансы, учитывая мой средний балл… Она произносит это без хвастовства, но с осознанием собственной ценности. В её словах слышится констатация факта: да, путь сложнее, но он есть. Нарцисса кивает. Её взгляд на секунду задерживается на Гермионе, словно она оценивает не только слова, но и то, как они произнесены: твёрдость, сдержанность, отсутствие надлома. Затем она переводит глаза на сына. Драко всем видом демонстрирует нетерпение: он чуть приподнимает брови, едва заметно качает головой, будто безмолвно умоляет мать замолчать. Его поза выдаёт раздражение. Он явно считает, что этот разговор зашёл слишком далеко, что вопросы о будущем Гермионы сейчас неуместны, что лучше бы сосредоточиться на чём‑то менее… Болезненном. Но Нарцисса, будто не замечая его сигналов, снова обращается к Гермионе: — Это достойный выбор. Министерство ценит людей с аналитическим складом ума. Уверена, вы сможете внести свой вклад. Гермиона кивает и разговор снова уходит в другое русло, наконец давая Гермионе очередную передышку. Она поднимается из‑за стола. Вежливо, но без лишних слов она просит показать, где находится уборная. Нарцисса кивает, указывает направление, и Гермиона уходит, оставляя за собой лёгкий шлейф неуверенности. Затворив за собой дверь, она наконец выдыхает: глубоко, судорожно, будто только сейчас осознаёт, сколько воздуха удерживала в груди. Подходит к раковине, включает прохладную воду, смотрит на её струи, разбивающиеся о фарфоровую поверхность. Мысли крутятся вокруг Нарциссы: её вежливость, её вопросы, её любопытство… Возможно, это просто недостаток общения или что‑то ещё. Гермиона не знает. Она быстро ополаскивает руки и лицо, чувствуя, как прохлада немного отрезвляет, возвращает ей ясность. Она выходит из уборной и почти сразу натыкается на силуэт высокого мужчины. Он стоит в полумраке коридора, скрестив руки, и в его позе чувствуется настороженность. — Гермиона, — его голос звучит низко, тягуче, — Теперь ты можешь сказать… Малфой заставил тебя приехать сюда? Он тебе угрожал? Она хмурится, мгновенно узнавая голос. Тот самый аврор, что встретил их на входе. Его слова звучат почти заботливо, но за этой мягкостью прячется что‑то колючее, настойчивое. — Нет, — отвечает она твёрдо, не отводя взгляда, хотя его фигура нависает над ней. — Я же сказала, что я здесь добровольно. Он делает шаг ближе, и в его глазах мелькает что‑то неуловимое: то ли сомнение, то ли раздражение. — Малфои — изгои, как и все пожиратели. А то, что ты заявляешься сюда вот так, просто… Тебе это может дорого стоить, принцесса. Ты же хочешь для себя хорошего будущего? Его голос становится тише, почти вкрадчивым, будто он пытается достучаться до её здравого смысла, убедить в чём‑то, что кажется ему очевидным. Гермиона резко вскидывает голову. В её взгляде не страх, а холодная решимость. — Хватит, — прерывает она его, и в её голосе звучит сталь, которой он, кажется, не ожидал. — Не знаю, как вас зовут, но вы переходите черту. Её слова повисают в воздухе резкие, как удар хлыста. Аврор замирает, словно не зная, как реагировать. В напряжённой тишине коридора раздаётся резкий, ледяной голос Драко: — Гермиона здесь по делу. Разрешение директора было получено. Что ещё тебе нужно? Он делает шаг вперёд, его острый как лезвие взгляд не отрывается от аврора. Каждое его движение выдаёт сдерживаемую ярость. Аврор лишь ухмыляется медленно, почти лениво, но в этой ухмылке столько яда, что воздух будто становится тяжелее. — Нужно знать, какого хрена она делает с тобой, с отбросом общества, и тем, кто был по ту сторону, когда её и её друзей пытали. Когда держали здесь, в темницах. Ты… мерзкий и скользкий ублюдок, как и твой папаша. И тебе тоже место в Азкабане, как и ему. Драко рывком подаётся вперёд: мышцы напряжены, кулаки сжаты, в глазах вспыхивает опасный огонь. Но Гермиона успевает: её пальцы впиваются в его предплечье, останавливая в последний момент. — Не надо, — просит она тихо, но твёрдо. Её голос ощущается как якорь, удерживающий его на грани. Аврор, заметив их взаимодействие, лишь шире улыбается. Он явно наслаждается ситуацией, смакует каждое слово, будто пробует на вкус чужую боль. — Знаешь, мы с мужиками ставим на то, что твой трусливый отец и года не просидит там. Его убьют или… Если он наберётся смелости, то сам покончит с собой. И тогда… освободит для тебя местечко. А может, и для твоей мамочки. Драко снова рвётся вперёд, но Гермиона снова хватается за него, не позволяя ему совершить ошибку. — Не реагируй, Драко. Он просто провоцирует тебя, — говорит она спокойно, но в её словах звучит непреклонность. — Это касается только меня и Грейнджер, — отрезает Драко, стараясь выровнять дыхание. — Мы здесь по делу, и это не твоё… — Моё! — резко перебивает аврор. — Я отвечаю за безопасность поместья. И мне не нравится, что… В этот момент из‑за поворота появляется Нарцисса. Её шаги быстрые, почти несвойственные ей, а голос звучит чуть выше, чем обычно: — Что здесь происходит? Она мгновенно оценивает обстановку: напряжённую позу Драко, бледное лицо Гермионы, ухмыляющегося аврора. Её взгляд становится холодным, почти стеклянным. — Прекратите это, немедленно, — холодно парирует Нарцисса, делая шаг вперёд. Её тон звучит как удар хлыста. — Не надо устраивать очередное представление, прошу вас. Если у вас есть вопросы — задавайте их мне. Аврор на мгновение замолкает, его ухмылка гаснет, но глаза всё ещё горят злобой. Он бросает последний взгляд на Драко, затем на Гермиону, словно пытаясь запомнить их реакцию, и, не сказав больше ни слова, разворачивается и уходит. Тишина, оставшаяся после его ухода, кажется гуще прежнего. Нарцисса медленно переводит взгляд на сына и Гермиону. — Иногда мне кажется, что проще сидеть в Азкабане, чем терпеть здесь эти унижения, — произносит она тихо, но с такой твёрдостью, что сомнений не остаётся: ей уже это надоело. Они медленно направляются в сторону гостиной. Воздух всё ещё насыщен напряжением, но с каждым шагом оно понемногу рассеивается, уступая место сдержанной тишине. Нарцисса первой нарушает молчание. Её голос тихий, но чёткий, лишённый привычной светской лёгкости. Она чуть поворачивает голову к Гермионе, и в её глазах мелькает что‑то близкое к искреннему раскаянию. — Прошу прощения, мисс Грейнджер, — произносит она, и каждое слово звучит весомо, как признание. — К сожалению, реальность теперь такова, что приходится терпеть выпады авроров, которые, кажется, специально провоцируют меня и… Драко. Думаю, они и сами не рады быть здесь. В её тоне не оправдание, а горькая констатация факта: мир изменился, правила переписаны, и даже стены собственного дома больше не защищают от яда, который теперь течёт по венам общества. Гермиона кивает. Её лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает тень усталости, словно она уже тысячу раз сталкивалась с подобным и знает, как выдержать это. — Ничего, миссис Малфой, — отвечает она тихо, но без тени обиды. — Я всё понимаю. Они только успевают переступить порог гостиной, как из прихожей доносится приглушённый стук дверей и негромкий, деловой голос. — Это, должно быть, колдомедик, — спохватывается Нарцисса, мгновенно выпрямляясь. Она тут же направляется к двери, оставляя Гермиону и Драко одних в просторной комнате. Гермиона чувствует, как кровь отступает от лица. Ладони становятся ледяными, дыхание сбивается на полувдохе. Она невольно сжимает пальцы, пытаясь унять дрожь, но мир вокруг будто теряет чёткость из‑за накатившей волны страха. Драко замечает это мгновенно. Он делает шаг ближе, его рука мягко касается её запястья: лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём чувствуется странная, успокаивающая сила. — Всё будет хорошо, Грейнджер, — произносит он тихо, но твёрдо, глядя ей прямо в глаза, будто пытаясь передать часть своей уверенности. Гермиона кивает, с трудом сглатывая ком в горле. Она хочет ответить, но слова застревают где‑то внутри. Вместо этого она просто делает глубокий вдох, пытаясь собраться. В этот момент из коридора доносятся голоса: мягкий, размеренный тон Нарциссы и более низкий, спокойный голос колдомедика. Они о чём‑то коротко переговариваются, затем шаги приближаются, и в гостиную входит мужчина. Он высок, подтянут, в безупречной тёмно‑синей мантии с серебристой вышивкой, обозначающей его статус. На вид ему лет пятьдесят: в волосах лёгкая седина, в уголках глаз: сеть тонких морщин, свидетельствующих о годах практики и внимательности к деталям. Его лицо спокойное, с правильными чертами, а взгляд тёплый, но в то же время пронзительно‑внимательный, словно он уже сейчас пытается прочесть в лице Гермионы больше, чем она готова показать. — Добрый день, — произносит он, слегка склоняя голову в знак приветствия. Его голос звучит мягко, но уверенно, с лёгкой интонацией, которая одновременно располагает и внушает доверие. — Меня зовут Эдмунд Робинс. Я колдомедик, специализирующийся на магических нарушениях зрения. Как вас зовут? — Гермиона, — отвечает девушка. — Гермиона Грейнджер. Он делает паузу, а затем мягко добавляет: — Давайте присядем, мисс Грейнджер. Нам будет удобнее на диване, — он указывает на мягкий, обитый бархатом диван у окна. — Я бы хотел задать вам несколько вопросов, чтобы лучше понять вашу ситуацию. Гермиона медленно опускается на мягкую поверхность. Она чувствует, как её сердце стучит где‑то в горле, но старается держать спину прямо, а взгляд ровным. Колдомедик садится рядом, достаёт небольшой блокнот и перо, но не спешит записывать: сначала смотрит на неё, словно оценивая, настраиваясь на её ритм. — Расскажите, пожалуйста, как вы потеряли зрение, — просит он мягко, но без лишней сентиментальности. — Когда это произошло? Гермиона делает глубокий вдох. Её голос звучит чуть дрогнув, но она заставляет себя говорить чётко: — В мае этого года. В меня… попало заклинание. Сначала было очень больно, жгло глаза. Через несколько секунд я уже ничего не видела. Она замолкает, чувствуя, как внутри поднимается волна воспоминаний: вспышка света, её собственный крик, холод камня под пальцами, когда она пыталась нащупать путь. Но колдомедик не торопит её. Он просто слушает, его взгляд остаётся спокойным, внимательным, без тени осуждения или жалости. — Это ужасно, — говорит он, искренне сожалея. — А как вы себя чувствуете сейчас? Есть ли какие‑то сопутствующие симптомы? Головные боли, головокружение, ощущение давления в глазах? Гермиона отвечает, стараясь быть как можно точнее. Она описывает, как иногда её мучают головные боли, как трудно сосредоточиться, когда вокруг слишком шумно, как она учится полагаться на слух и осязание. Колдомедик слушает, изредка делая пометки, но его внимание полностью сосредоточено на ней. В его манере нет суеты, нет желания поскорее закончить осмотр: только методичная, почти медитативная сосредоточенность на её словах, её состоянии. Когда она заканчивает, он слегка наклоняет голову, словно обдумывая услышанное, затем произносит: — Спасибо, что поделились. Это очень важно. Теперь я бы хотел провести несколько диагностических тестов, если вы не против. Я постараюсь понять, есть ли возможность восстановить ваше зрение или хотя бы улучшить качество восприятия… Его голос звучит ровно, без ложных обещаний, но с той спокойной уверенностью, которая даёт ей крошечную, но такую нужную надежду. — Сейчас я проведу первичную диагностику, — поясняет он, не отрывая взгляда от образовавшегося над Гермионой шара. — Это позволит увидеть энергетические потоки, затронутые проклятием. Шар вдруг начинает пульсировать сначала едва заметно, потом всё интенсивнее, окрашивая воздух вокруг в тревожные багровые тона. Робинс хмурится, наклоняется ближе, изучает узоры света с почти хирургической внимательностью. Следующие полчаса он методично проводит тесты, просит Гермиону сосредоточиться на звуках, фиксируя реакцию энергетических полей; использует тонкие заклинания‑индикаторы, оставляющие в воздухе дрожащие руны; Он не торопится, не пропускает ни одной детали, будто собирает мозаику из невидимых осколков. Наконец, он откладывает инструменты. Его лицо спокойно, но в глазах читается неподдельное беспокойство. — Судя по диагностике, всё серьёзнее, чем я думал, — произносит он тихо, и эти слова повисают в воздухе, как тяжёлый колокол. Драко резко вскидывает голову. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а взгляд мечется между колдомедиком и матерью. Гермиона, напротив, сохраняет внешнее спокойствие. Её дыхание ровное, спина прямая, но в этой неподвижности чувствуется напряжение, как у воина перед битвой. — К сожалению, я не смогу вам помочь, — продолжает мужчина, и его голос звучит мягче, будто он пытается смягчить удар. — Прошло слишком много времени, и… Это не в моей компетенции. Тишина обрушивается на комнату. Первым приходит в себя Драко. Его голос звучит резко, как удар хлыста: — Посоветуйте другого колдомедика, который может помочь с этой проблемой. Робинс задумывается, перебирая в памяти имена и случаи. Затем его глаза чуть светлеют, будто он наконец находит нужную нить в лабиринте воспоминаний. — На самом деле, такой есть, — говорит он медленно. — Целитель мистер Лин из Китая. Он работает с особенно сложными случаями… И я уверен, что он сможет помочь. — Отлично. Как его можно найти? — Драко подаётся вперёд, весь внимание. — О, боюсь, сейчас его нельзя будет найти, — вздыхает колдомедик. — Он странствует и планирует вернуться в Китай лишь к лету. Летом и приезжайте. Я напишу адрес на пергаменте. Он быстро достаёт лист, окунает перо в чернила и выводит изящные иероглифы вместе с латинскими пояснениями. Затем протягивает пергамент Драко, который хватает его с такой жадностью, будто это не бумага, а спасательный круг. — Здесь всё: где искать, как связаться, — поясняет он. — Мистер Лин — человек необычный, но его методы потрясающие… Правда… Знаете, вы должны быть готовы к тому, что Лин очень дорого берёт. — Деньги — не проблема, — отмахивается Драко, а Робинс вдруг растягивает губы в короткой улыбке. — Я не о деньгах, молодой человек, — поясняет он и встаёт, собирая все свои медицинские принадлежности. Гермиона невольно напрягается. Она не видит лица Робинса, но чувствует, как в его словах таится нечто большее, чем простое предупреждение. Это звучит почти как предупреждение о том, что путь к исцелению может оказаться сложнее самой болезни. Колдомедик, завершив сборы, коротко кивает всем присутствующим. Его движения теперь торопливы, будто он стремится поскорее покинуть помещение, оставив после себя лишь эхо своих слов. — Желаю вам удачи, — произносит он нейтрально‑вежливо и направляется к выходу. Нарцисса поднимается с кресла, чтобы проводить его. Её шаги звучат приглушённо, а голос, когда она прощается, лишён обычной светской лёгкости: в нём слышится напряжённая задумчивость. Дверь тихо закрывается за ними, и в гостиной воцаряется тяжёлая тишина. Гермиона и Драко остаются одни. Он смотрит на неё, и в его взгляде непривычная для него уязвимость. Он чувствует вину, острую и колючую: он привёл её сюда, он заставил надеяться, а теперь… Теперь перед ними лишь туманный шанс, за который придётся заплатить слишком высокую цену. — Летом поедем к этому мистеру Лину, — говорит Драко, стараясь вложить в голос уверенность, которой не ощущает. Гермиона качает головой почти равнодушно, но в этом движении столько усталости, что оно режет его насквозь. — Нет, Драко. Достаточно… — её голос ломается на полуслове, становясь тихим и надломленным. Она медленно поднимается с дивана, её движения механические, будто она действует на автопилоте. — Я хочу вернуться в Хогвартс… Пожалуйста. — Конечно, — кивает он мгновенно, делая шаг вперёд. Он намеревается аппарировать сразу, но, увидев её растерянность, её беззащитную хрупкость, не выдерживает. Без слов притягивает её к себе, крепко, но бережно, словно она может рассыпаться от малейшего прикосновения. Гермиона тут же прижимается к нему. Её плечи содрогаются, и он слышит тихий всхлип: первый за весь этот долгий, мучительный день. Она не плачет навзрыд, просто позволяет себе эту маленькую слабость, эту краткую передышку в его объятиях. Драко поглаживает её по спине, чувствуя, как её тело дрожит. Он ощущает, как его собственное сердце разрывается от боли. От несправедливости, от того, что мир оказался настолько жестоким к человеку, который всегда верил в лучшее. Что он сам оказался жесток к ней в тот грёбаный день… — Мы вернём тебе зрение, Грейнджер, — тихо, почти шёпотом, произносит он. — Я обещаю. Его голос звучит твёрдо, несмотря на внутреннюю бурю. Это не пустые слова — это клятва, которую он даёт не только ей, но и самому себе. Гермиона не отвечает. Она лишь крепче прижимается к нему, словно ищет в его тепле то, чего больше не может найти в окружающем мире. И на мгновение всего на одно короткое мгновение — они оба забывают о том, кто они, о прошлом, о предрассудках. Есть только она, он и обещание, которое он только что дал…