Часть 22

Гермиона намеренно не отвечает ни на один вопрос друзей. Она молча проходит мимо них и направляется прямиком в спальню девочек. Дверь тихо щёлкает за её спиной, отрезая шум общего зала, приглушённые голоса, привычный гомон Хогвартса. В ней кипит твёрдая решимость остаться наедине с собой. Грейнджер падает на свою кровать. Движения лишены привычной собранности: она просто опускается, позволяя телу поддаться усталости, которая копилась часами. Рука хватает палочку и заклинанием задвигает занавески балдахина, смыкая их вокруг себя, создавая хрупкую границу между ней и остальным миром. Ей нужно время. Время, чтобы перевести дух, чтобы разложить по полочкам то, что случилось, чтобы смириться, чтобы понять, что осталось от её надежд. Проходит час. За окном медленно гаснет день, тени удлиняются, а небо окрашивается в глубокие оттенки сумерек. Затем ещё час. Вечер окончательно вступает в свои права: за стеклом уже темно, лишь редкие огни далёких деревень мерцают в долине, да свет фонарей вдоль дорожек Хогвартса пробивается сквозь мрак. А Гермиона всё ещё в постели. Она не переоделась, не прикоснулась к книгам, не ела. Она просто лежит, уставившись в темноту за балдахином, а в голове крутится бесконечная карусель мыслей. Она прокручивает всё, что произошло: осторожные фразы колдомедика, обещание, которое так и не стало реальностью. Она и не надеялась, что что‑то изменится, но где‑то глубоко, в укромном уголке души, теплилась крошечная вера. Не надежда даже, а намёк на неё, слабый отблеск возможности. Гермиона медленно приподнимается с постели. Движения всё ещё скованы усталостью, но в глазах появляется проблеск решимости. Балдахин, служивший укрытием, отдёргивается в сторону словно символический жест, что пора выйти из темноты. Она поправляет растрёпанные волосы, проводит ладонью по лицу, будто стирая следы долгих раздумий. На своей кровати сидит Джинни, которая листает учебник, но при виде подруги тут же откладывает его в сторону. Гермиона начинает говорить. Сначала медленно, подбирая слова, потом всё свободнее, словно поток воспоминаний наконец находит выход. Она рассказывает обо всём: о поездке в Малфой‑мэнор, о вопросах от Нарциссы, о колдомедике и его неутешительном диагнозе. О том, как Драко пытался её поддержать, как она чувствовала себя потерянной и одинокой, несмотря на его присутствие… Не упускает и неприятного эпизода с аврором: его язвительные вопросы, попытки спровоцировать Драко, грубые слова о семье Малфоев. Джинни слушает, не перебивая. Её пальцы слегка сжимают край свитера, но она не произносит ни слова: только время от времени кивает, давая понять, что слышит, что понимает. В её глазах мелькает не жалость, а искренняя участливость, та особая чуткость, которая не требует громких фраз. Когда Гермиона заканчивает, в комнате на мгновение повисает тишина. Где‑то вдали слышны голоса других учеников, треск огня в камине, но здесь, между ними, — только тишина и тяжесть высказанного. Наконец, Джинни мягко улыбается. Не натянуто, не для вида, а так, как умеет только она: тепло и уверенно. — Я знаю, что мои слова могут прозвучать банально, — говорит она тихо, но твёрдо, — Но ещё рано сдаваться, Гермиона. Она делает паузу, подбирая следующие слова, затем продолжает: — И… Не переживай из‑за этого. Вы просто… попробовали. Сколько ещё будет таких попыток — мы не знаем. Но главное не сдаваться. Её голос звучит спокойно, без пафоса, без пустых утешений. Это не просто слова поддержки — это напоминание: путь не заканчивается на первой же преграде. Гермиона медленно выдыхает. Впервые за день её плечи немного расслабляются. Она смотрит на Джинни и понимает: ей не нужно искать ответы прямо сейчас. Ей просто нужно знать, что рядом есть кто‑то, кто верит в неё даже тогда, когда она сама начинает сомневаться. — Спасибо, — шепчет она.

***

Драко молча проходит в спальню. Шаги тяжёлые, будто каждый шаг тянет его вниз, к полу, к неизбежности, от которой не скрыться. Он даже не замечает, как оказывается у кровати: просто падает на неё, не снимая мантии. Опустошённость накрывает его волной: холодной, беззвучной, всепоглощающей. В груди пустота, а в голове — тяжёлый гул невысказанных слов. Он подвёл Грейнджер. Тем, что позволил ей надеяться. Позволил себе надеяться. Собственно, а на что он надеялся? Думал, что колдомедик исправит проблему? Щёлкнет пальцами, произнесёт заклинание и всё вернётся? Вернёт ей зрение, вернёт ей мир, который она потеряла? Нихуя. Нихуя не изменится. Он будет по‑прежнему виноват перед ней. Будет тем, кто стоял по ту сторону баррикад, когда её пытали. Будет тем, кто не смог защитить. Будет тем, кого она возненавидит, когда узнает, что именно он лишил её зрения. Драко резко поднимается и шарит рукой под кроватью, нащупывает спрятанную бутылку огневиски — заначку, которую хранил для таких вот моментов, когда реальность становится слишком острой, чтобы терпеть. Вытаскивает бутылку, срывает пробку, прикладывается к горлышку. Огонь обжигает горло, но он даже не морщится. Ему нужно это жжение, как напоминание, что он ещё чувствует, что ещё жив. В этот момент дверь тихо открывается. На пороге появляется Блейз. Он не говорит сразу, просто смотрит, оценивая обстановку: сгорбленную фигуру Драко, бутылку в его руке, мрачную тишину, пропитанную горечью. — Как всё прошло? — спрашивает он наконец. Драко даже не поворачивается. Отмахивается, словно отгоняет назойливую муху. — Не спрашивай. Блейз молчит, не спрашивает больше. Он понимает. Не нужны слова, не нужны объяснения. Достаточно видеть, как дрожит рука Драко, как крепко он сжимает бутылку, как его плечи опускаются под грузом, который он не может сбросить. Блейз не уходит. Он присаживается на край свой кровати, молчит, но его присутствие ощущается как якорь: не даёт полностью раствориться в темноте собственных мыслей. Затем дверь тихо открывается вновь и на пороге показывается Тео. Он переступает через порог, бросает короткий взгляд на Драко, на бутылку, на Блейза, и всё понимает без слов. Тишина тянется долго. Наконец Малфой отрывает бутылку от губ, проводит рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену. — Я подвёл её, — произносит он, и голос звучит глухо, но отчётливо. Алкоголь уже размыл края реальности, но не заглушил боль. — Я… Я больше не могу так. Он делает паузу, будто собирает силы, чтобы вытолкнуть из себя следующие слова. — Есть какой‑то китайский целитель… Возможно, это последний шанс. Но… Жить с этим грузом вины я больше не могу. Драко резко поднимается на ноги. Движения неуверенные, но решительные. Он шагает к двери, но путь ему загораживает Блейз. — Куда ты собрался? — тихо, но твёрдо говорит он. — Ты пьян. — Зато это придаёт мне смелости сказать ей правду, — хмыкает Драко, глядя на друга. Его глаза горят странным, лихорадочным светом. — Она имеет право знать. Имеет право знать, что именно я это сделал. — Ты причинишь ей боль, Драко, — пытается вразумить его Блейз. — Я уже причинил ей немало боли, — усмехается Малфой, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Только горечь. Только усталость. — Лучше пусть ненавидит меня за правду, чем будет верить в ложь. Тео, до этого молча наблюдавший за ними, наконец подаёт голос: — Ты уверен, что она готова услышать это сейчас? Драко замирает. В его взгляде мелькает сомнение, но он тут же сжимает кулаки, будто отгоняя его. — А когда? Завтра? Через месяц? Через год? — он делает шаг вперёд, но Блейз не отступает. — Я должен ей сказать. Блейз медленно опускает руку, освобождая проход. — Если ты решил, то иди, — говорит он, но в его голосе нет одобрения. Только смирение. Драко смотрит на него, затем на Тео. В его взгляде смесь решимости и страха. Он делает шаг к двери, затем ещё один. И уходит. Он бредёт по коридорам Хогвартса, и каждый шаг даётся ему с трудом. В голове вязкий туман. Мир слегка покачивается, словно палуба корабля в шторм, но он упрямо идёт вперёд. Его цель — Грейнджер. Внутри горит неукротимое пламя решимости: он должен ей всё рассказать. Прямо сейчас. Немедленно. Пусть будет больно, пусть будет страшно, но молчать больше не вариант. Он почти доходит до гостиной Гриффиндора, когда из‑за поворота появляется Джинни. Она вздрагивает, увидев его: бледного, с лихорадочно блестящими глазами, с растрёпанными волосами. Драко не раздумывает: хватает её за плечи, заставляя остановиться. — Где Грейнджер? — его голос звучит резко, почти грубо, но в нём нет злобы, только отчаянная нужда. Джинни на мгновение замирает, затем быстро моргает, пытаясь осознать происходящее. Она смотрит на него с настороженностью, будто пытается прочесть в его лице ответ на невысказанный вопрос. — Она попросила Гарри проводить её в… ваш класс. Ну, который заброшенный, — отвечает она, слегка сбитая с толку. — Спасибо, — тут же отзывается Драко и отпускает её. На секунду он замирает, будто осознавая, что был слишком резок. — И… извини, если напугал, — бросает он, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Не дожидаясь ответа, он спешит по коридору. Головокружение усиливается, мир перед глазами слегка плывёт, но он игнорирует это. Ноги сами несут его вперёд, к заброшенному классу, где сейчас должна быть Гермиона. В голове стучит одна мысль: Сейчас или никогда. Каждый шаг отдаётся в висках, но он не замедляется. Он должен ей сказать. Должен. Драко переступает порог заброшенного класса и на мгновение замирает, вглядываясь в полумрак. Глаза быстро фокусируются на Гермионе: она устроилась в старом кресле у окна, с книгой в руках. Свет от свечей очерчивают профиль, делают её силуэт почти нереальным: хрупким, тихим, бесконечно далёким от той бури, что бушует в его груди. — Это я, — произносит он, заметив, как она напрягается. Её плечи тут же опускаются. Она едва заметно кивает: — Привет. — Привет, — отвечает он, и в этот момент чувствует, как вся его решимость, собранная по крупицам, начинает таять. Дерьмо. Он не может этого допустить. Не сейчас. Драко делает несколько шагов вперёд, останавливается прямо возле кресла. Взгляд невольно падает на книгу в её руках: потрёпанная обложка, загнутые страницы, следы чернил на полях. — Надо поговорить, — говорит он твёрдо и присаживается на корточки рядом с креслом. Осторожно, почти невесомо, забирает книгу из её рук. Гермиона коротко вздыхает, качает головой: — Не надо, Драко. — Надо, — настаивает он, и его пальцы невольно сжимают её ладонь. Только сейчас он осознаёт, какая маленькая у неё рука по сравнению с его. Тонкие пальцы, хрупкие костяшки. Он чувствует её тепло: живое, настоящее и это будто заземляет его. — Я знаю, что отреагировала слишком остро, — тихо говорит она, глядя куда‑то мимо него. — Я правда расстроилась, но ты тут ни при чём. Ты ведь хотел как лучше… Её голос звучит спокойно, без упрёка, без гнева. Но от этой мягкости ему становится ещё хуже. Потому что она не должна оправдываться. Потому что он тот, кто должен объясняться. Он глубоко вдыхает, собираясь с силами. Слова, которые он репетировал в голове, теперь кажутся тяжёлыми, неуклюжими, но он должен их сказать. Здесь. Сейчас. Пока она рядом, пока её ладонь лежит в его руке, пока он ещё может исправить хотя бы часть того, что натворил. — Нет, Грейнджер, — он смотрит прямо на неё, и в его глазах нет ни тени сомнений. — Дело не в колдомедике. Не в этой поездке. Дело во мне. Я… я должен тебе кое‑что рассказать. Повисает тишина и Драко набирается решимости. — Я… я… хотел извиниться, — произносит он, и голос его звучит непривычно робко, будто каждое слово даётся с усилием. — Не представляю, что пришлось тебе пережить за эти месяцы, не представлю, каково тебе было… И мне правда очень жаль. Гермиона замирает. Его пальцы крепче сжимают её ладонь не настойчиво, а скорее отчаянно, словно он боится, что она отстранится. В его речи она замечает лёгкую сбивчивость, а потом улавливает едва ощутимый запах алкоголя. — Драко, ты пьян? — спрашивает она осторожно, не отнимая руки, но вглядываясь в его лицо, пытаясь прочесть за этим непривычным волнением что‑то ещё. — Да, — он выдыхает, словно признаётся в чём‑то постыдном, но тут же добавляет: — Но это неважно. Важнее то, что я хочу тебе сказать… — Ты не должен извиняться, — мягко произносит Гермиона и осторожно касается его плеча другой рукой. Её прикосновение лёгкое, почти невесомое, но в нём столько тепла, что Драко на мгновение закрывает глаза. — Нет, я должен, — настаивает он, сжимая её ладонь чуть сильнее. — Я… я всё испортил. Ты не понимаешь… Он хочет продолжить, но слова застревают в горле. В голове хаос: образы прошлого, чувство вины, страх потерять то хрупкое, что между ними начало зарождаться. Гермиона молча смотрит на него. В её глазах нет ни осуждения, ни раздражения. Только тихая, почти болезненная забота. Она медленно сдвигается в просторном кресле, освобождая для него место. — Иди сюда, — тихо просит она. Драко медлит всего секунду, затем осторожно опускается рядом. Кресло достаточно широкое, чтобы они оба могли в нём поместиться, но он всё равно чувствует, как близко она: её дыхание, тепло, едва уловимый аромат её волос. Он опускает голову, смотрит на её руку в своей руке и чувствует как сердце сжимается. — Я не хотел, чтобы так вышло, — наконец произносит он, и в голосе его слышится искренняя мука. На языке крутится страшное признание: «Это я был тем человеком, что лишил тебя зрения». Слова почти вырываются наружу: тяжёлые, острые, способные разорвать всё в клочья. Но решимость, будто вода сквозь пальцы, постепенно утекает. Трус. Гребаный трус. Драко откидывает голову на спинку кресла, закрывает глаза. Внутри хаос, а снаружи лишь маска сдержанности. Он ощущает себя полным идиотом: пьяным, слабым, неспособным даже на то единственное, ради чего пришёл. — Всё хорошо, Драко, — тихо говорит Гермиона. Он чувствует, как она придвигается ближе. Движение осторожное, почти невесомое, будто она боится спугнуть его, как дикого зверя. А потом ещё более неожиданно она осторожно, не слишком уверенно кладёт голову на его грудь. Его сердце бьётся бешено, словно пытается вырваться из груди. Он замирает, ощущая тепло её тела, ровное дыхание, лёгкое касание её кудрявых волос к щеке. Время будто останавливается, растворяется в этом мгновении. Неуверенно, почти робко, он поднимает руку. Пальцы замирают в воздухе, прежде чем аккуратно коснуться её плеча. Потом чуть смелее он обнимает её, притягивая чуть ближе. Прикосновение хрупкое, осторожное, но в нём столько невысказанного: вина, страх, надежда. Она не отстраняется. Наоборот прижимается чуть сильнее, будто говоря без слов: «Я здесь. Ты не один». Драко медленно выдыхает. Его рука всё ещё лежит на её плече, пальцы слегка сжимают ткань её одежды. Он не знает, сколько они так сидят. Сколько проходит минут, часов? Но в этот момент мир сужается до её дыхания, до тепла её тела, до тихого стука её сердца, синхронизировавшегося с его собственным. Ему хочется сказать больше. Хочется признаться во всём. Но сейчас… сейчас он просто позволяет себе это — быть рядом с ней. Обнимать её. Чувствовать, что она всё ещё здесь…